Отец, боготворивший её, хотя угадывал сердцем, какое страдание подтачивает эту молодую жизнь, но он слишком уважал святость её чувства и с грустью молчал, будучи уверен, что всесильная молодость всё победит, что богатства молодости так неисчислимы, так неисчерпаемы, что их никакая сила, кроме смерти, не ограбит, даже не умалит.
Девушка тоже молчала. Чувство её и её горе были слишком святы для неё, чтобы в эту святыню мог заглянуть чей бы то ни было взор, даже взор отца или матери.
Однажды, за несколько дней перед Рождеством, отец, желая её развлечь, накупил ей очень много подарков и разных нарядов, самых изящных, самых дорогих, какие только можно было найти в Москве. Девушка горячо благодарила отца, целовала его руки, голову, лицо, обнимала его, но тут же не выдержала и расплакалась, горько-горько расплакалась.
— О чём ты, дитятко моё ненаглядное, радость моя единая, о чём же? — испугался и растерялся злополучный отец.
— Батюшка! милый мой! родной мой! — плакала она, обливая слезами щёки растерявшегося князя. — Знаешь, мой дорогой, о чём я хочу просить тебя?
— О чём, моё дитятко золотое, солнышко моё! Проси — всё для тебя сделаю!
— Батюшка! светик мой! отдай меня в монастырь.
— В монастырь! Что с тобой, моя ягодка? моё дитя! утеха моя!
— Да, мой родной, отдай: я хочу принять ангельский чин, не жилица я на миру, я хочу быть Христовой невестой.
И несчастная разрыдалась пуще прежнего: слово «невеста» точно ножом её по сердцу полоснуло.
— Да Господь же с тобой, чистая моя голубица! Господь с тобой, сокровище моё! — утешал её отец. — Обдумай своё хотение — пощади и меня, старика: на кого ты оставишь меня? С кем я буду доживать свой век, с кем разделю я моё одинокое старчество? Для кого мои добра, мои богачества?[82]
И он сам горько заплакал, обхватив руками белокурую головку дочери, как бы боясь, что вот сейчас-сейчас она уйдёт от него, улетит на крыльях ангела.
— Хоть погоди малость, поживи со мной до весны, дай мне одуматься, с государем переговорить: он же об тебе спрашивал… ты так ему полюбилась… он часто видел тебя в Успенском, как ты молилась там и плакала этими днями. И царевнушка Софья в тебе души не чает: она просила привезти тебя в собор на «пещное действо»[83]. Поедем, моё золото, а там подумаем, потолкуем: может… Государь спосылает гонцов в Польшу… может. Бог даст… ещё не верно…
Он не договорил, боясь, что зашёл слишком далеко. Он сам хорошо понимал, что в доверчивое сердце своей любимицы он забрасывает напрасную надежду; как и все в Москве, он знал, что молодого Ордина-Нащокина уже не воскресить; но ему во что бы то ни стало хотелось подольше удержать дочь от рокового решения… «Молодо-зелено, перегорит, а там ещё свежее расцветёт», — думалось ему, и он давал понять девушке, что он что-то знает, чего-то — а чего именно, она сама догадается — он ждёт, что им-де с царём что-то известно, а что — пусть сама соображает. Он слепо верил во всемогущество молодости и времени: всё переживается человеком, всякие душевные раны, даже, по-видимому, смертельные — исцеляет время. Разве он думал, что переживёт свою Аннушку, мать этой самой девочки? А пережил. Сколько раз, когда она, такая молоденькая да хрупкенькая, умерла у него на руках и он свёз её в Новодевичий на погост, — сколько раз он пытался наложить на себя руки! Так не попустил: не попустил вот этот невинный ангелочек, вот эта самая Наталенька — вся в мать! Наталенька, что теперь тихо плачет у него на плече. Её было жаль кинуть одну на белом свете, её, этого чистого ангелочка, и он остался жить для неё. И смертельная его рана зажила, закрылась с годами, хоть по временам и саднит, — ох, как саднит! Переживёт и она своё девичье великое горе, заживёт и её кровавая рана — заживёт, Бог милостив.
— Вот ужо повезу тебя, дитятко, на «пещное действо», — говорил он, лаская всхлипывавшую у него на плече девушку. — А там с государем перемолвлюсь о вестях некиих… кубыть, надо надеяться… а Афанасий Лаврентьич (он знал, что девочка понимает, о ком он говорит) — и Афанасий Лаврентьич, кубыть, повеселяе стал малость… Бог милостив, не оставит…
Он чувствовал, как при этих словах у него на груди, под шитою шелками тонкою срачицею, колотилось сердце его девочки.
— А разве послы наши воротились с польского рубежа? — робко спросила она.
— Воротились, дитятко.
— И Афанасий Лаврентьич?
— И он, золото моё… Сказываю тебе — кубыть, веселие маленечко стал… Вестимо, Бог его, горюна, не оставит: добер уже зело человек.
82
У него было ещё два малолетних сына от второй жены; но за какой-то проступок он сослал её с сыновьями в её вотчину. (Прим. Д. Л. Мордовцева.)
83
Успенский собор в Кремле был основан в 1326 г., в нём венчались на царство и принимали патриарший сан. «Пещное действо» было описано в издававшейся Н. И. Новиковым «Древней Российской вивлиофике», т. 6, СПб., 1774 («Чин бываемых пред Рождеством Христовым, в неделю святых отец, так называемого пещного действия, или воспоминание бывших в пещи трёх отроков Анания, Азария и Мисаила»). Приведённое в повести описание составило и отдельную брошюру Мордовцева: «Пещное действо на Москве в 1675 г.», вышедшую в популярной серии «Библиотечка русских писателей для самообразования» (кн. 17, СПб., 1910).