Гетман внимательно слушал его и задумался.
— А какою видимостью ты подкрепишь показание своё, что ты несумнительно сын Ордина-Нащокина? — спросил он. — Есть у тебя наказ, память из Приказа?
— Нет, ясновельможный гетман…
Молодой человек остановился и не знал, что сказать далее.
— Как же нам верить твоим речам? — продолжал гетман. — Тебя здесь никто не знает.
— Ясновельможный гетман! — быстро заговорил вдруг пленник. — Есть ли здесь у тебя в войске твои посланцы, которых в прошлом, во 143 году[101] я видел в Москве, в столовой избе, на отпуске у великого государя, — то я узнаю их.
— А кто были имянно мои посланцы? — спросил гетман.
— Гарасим да Павел, ясновельможный гетман, — отвечал допрашиваемый.
Брюховецкий переглянулся с кошевым Серком.
— Разве и ты был тогда в столовой избе? — спросил он снова своего пленника.
— Да, ясновельможный гетман, был; меня великий государь тоже жаловал к руке.
— Жаловал к руке! тебя! — дивился гетман.
— Меня, ясновельможный гетман, точно жаловал; великий государь посылал меня на рубеж к отцу, в Андрусово, с его государевым указом, в гонцах.
— Но как же ты очутился в Риме? — спросил Брюховецкий.
Вопрошаемый замялся. Гетман настойчиво повторил вопрос.
— Прости, ясновельможный гетман, — сказал молодой человек, — на твои о сём вопросные слова я не смею отвечать: на оные я отвечу токмо великому государю и моему родителю, когда буду на Москве.
Гетман не настаивал. Он думал, что тут кроется государственная тайна — дело его царского пресветлого величества.
Во время этого допроса вся казацкая старшина полукругом обступила гетмана. Он оглянулся и окинул всех быстрым взором. Среди войсковой старшины он заметил и своих бывших посланцев к царю Алексею Михайловичу — Гарасима Яковенка, он же и «Гараська-бугай», Павла Абраменка и Михаилу Брейка.
Он опять обратился к своему пленнику.
— Посмотри, — сказал он, — не опознаешь ли ты среди казацкой старшины кого-либо из тех моих посланцев, что ты видал в прошлом году на Москве, в столовой государевой избе?
Тот стал пристально всматриваться во всех. Взор его остановился на Брейке.
— Вот его милость был тогда в столовой избе и жалован к руке, — сказал он, указывая на Брейка.
— Правда, — подтвердил тот. — Як у око влипив!
— Ещё тогда его милость упал и великого государя насмешил, — пояснил пленник.
— Овва! про се б можно було й помовчать, — пробурчал великан, застыдившись, — кинь об четырёх ногах, и то спотыкается.
В задних рядах послышался смех. Улыбнулись и Брюховецкий, и Серко.
Скоро опознан был и другой великан — «Гараська-бугай». Опознан был и Павло Абраменко.
Убедившись в правдивости речей своего пленника и считая вполне достоверным, что молодой человек — действительно сын знаменитого царского любимца и, следовательно, сама по себе особа важная, гетман приказал Гарасиму Яковенку провести его в гетманский шатёр, а сам отправился дальше вдоль казацкого стана, чтобы сделать на ночь необходимые распоряжения.
Думал ли молодой Ордин-Нащокин, что из Рима и Венеции он попадёт в казацкий стан и притом таким необычайным способом?
Ему вдруг почему-то припомнилась последняя ночь, проведённая им в Москве, и тот вечер, когда, как и теперь, так громко заливался соловей. Впрочем, всякий раз теперь, когда он слышал пение соловья, этот роковой вечер вставал перед ним со всеми его мучительными подробностями — и томительной болью ныло его сердце. Тогда ему казалось, что девушка недостаточно любила его; но теперь?.. А если она нашла другого суженого? Ужели напрасно он выносил в течение года и более в душе своей тоску, как преступник цепи?
И вчера ночью, когда он, в польском стане, лежал в палатке Яна Собеского и не мог спать, и вчера так же пел соловей, напоминая ему мучительный, последний вечер пребывания его в Москве. Душа его жаждала молитвы — и он молился, по временам обращая молитвенный взор к далёким звёздам, мерцавшим на тёмном небе, — и вдруг его схватили…
Не божественный ли это Промысел, ведущий его к спасению, к счастью?
101
До XVIII века в России летосчисление вели «от сотворения мира»; Пётр I указом от 15 декабря 1699 г. ввёл отсчёт от новой эры («от рождества Христова»). Разница между двумя системами составляла 5509 лет, т. е. 1664 год, о котором говорится в повести, по старому летосчислению был 7173, или, для простоты, 173 г. В тексте скорее всего была допущена опечатка.