Казаки с удивлением, а татары просто с умилением смотрели на эту невиданную сцену: страшный атаман с ребёнком на руках!
«Черт с младенцем!» — не одному казаку пришло на ум это присловье.
Но забавляться ребёнком не приходилось долго. Разин опять передал маленькую калмычку её спасителю.
— Куда ж мы её денем? — спросил он.
— Оставим у себя, атаман, — не бросать же её как котёнка, — отвечал казак. — Всё равно — матери у неё нету, а тащиться с нею до Дербетевых улусов — не рука, да и там оно, поди, с голоду околеет; а у нас, по крайности, забавочка будет.
— Ишь ты бабу в казацкий стан пущать! — улыбнулся есаул.
— Какая она баба? Козявка, одно слово — мразь.
Разин махнул рукой:
— Ну, ин пущай!
Но едва они двинулись вперёд, как справа, по возвышенному сырту, замелькали толпы народа — и пешие, и конные.
— Кому бы это быть? — удивился Разин. — Царские рати так не ходят; да это и не воеводская высылка, не разъезд.
И он тотчас же приказал казакам разведать — что там за люди. Несколько казаков поскакали по направлению к сырту. Издали видно было, как там, в неведомой толпе, при приближении казаков, стали поднимать на пиках шапки. Другие просто махали шапками и бросали их в воздух.
— Кажись, наш брат — вольная птица, — заметил Разин.
— Что-то гуторят, руками на нас показывают, — с своей стороны заметил есаул. — Не калмыки ли?
— Нет, не калмыки: ни колчанов, ни стрел — ничево таково не видать.
Теперь посланные скакали уже назад. Они видимо чему-то были рады.
— Ну, что за люди? — окликнул их Разин.
— Нашей станицы прибыло, батюшка Степан Тимофеевич! — кричали издали. — Васька-Ус бьёт тебе челом всею станицей[128]!
— А! Вася-Ус, — обрадовался Разин. — Слыхом слышали, видна птица по полёту! Что ж, милости просим нашей каши отведать: а уж заварить заварим! Он раньше меня варить начал.
— Раньше-то, раньше, — подтвердил Ивашка Черноярец, — да только каша его пожиже нашей будет.
— Кулиш, по-нашему, по-запорожски, — пояснил один казак из бывших запорожцев.
Скоро толпы Васьки-Уса стали сближаться с толпами Разина. Голытьба обнималась и целовалась с голытьбою и казаками. Шум, говор, возгласы, топот и ржание коней… картина становилась ещё внушительнее.
Сошлись и атаманы обоих толпищ. Васька-Ус, проникнутый уважением к славе Разина, хоть был и старше его и летами, и подвигами, первый сошёл с коня и снял шапку. Это был маленький, худенький человечек, из дворовых холопей, уже седой, с усами неровной величины: один ус у него выщипан по приказанию его вотчинника за то, что он, будучи доезжачим, раньше своего господина затравил в поле зайца. За этот ус Васька и мстил теперь всем боярам и вотчинникам, и за этот выщипанный ус он и получил свою кличку.
Разин тоже сошёл с коня, и оба атамана трижды поцеловались.
— Батюшка Степан Тимофеич! — поклонился Ус, — прими меня и мою голытьбу в твоё славное войско.
— Спасибо, Василей, а как по отчеству величать — не знаю, — отвечал Разин.
— Трофимов, — подсказал Ус.
— Спасибо, Василей Трофимыч!..
— А я с тобой, батюшка Степан Тимофеич, и в огонь, в воду.
— И на бояр? — улыбнулся Разин.
— О! да на этих супостатов я как с ковшом на брагу!
XXVIII. Смена часовых
Ночь перед Царицыным.
Полный диск луны и бледные звёзды показывают, что время давно перевалило за полночь. Стан Разина, обогнувший с трёх сторон городские стены, давно спит; только от времени до времени в ночном воздухе проносятся караульные оклики.
— Славен город Черкасской, — несётся с освещённого луною холма, что высится у обрыва над речкою Царицею.
— Славен город Кагальник! — отвечает ему голос с другого берега речки Царицы.
— Славен город Курмояр! — певуче заводит голос с теневой стороны предместья.
— Славен город Чиры!
— Славен город Цымла!
Это перекликаются часовые в стане Разина. Им вторит дружное кваканье лягушек, раздающееся в камышах да в осоке по берегу Царицы. Там же от времени до времени раздаётся глухой протяжный стон, наводящий страх в ночной тиши: но это стонет небольшая с длинною шеей водяная птица — бугай или выпь!
Безбрежная равнина водной поверхности Волги кое-где сверкает растопленным серебром.
Чудная весенняя ночь!
Разин лежит в своём атаманском намёте с открытыми глазами. Ему не спится, его томит какая-то глухая тоска. Как клочья громадной разодранной картины проносятся перед ним сцены, образы, видения, звуки из его прошлой бурной жизни: то пронесётся в душе отголосок давно забытой песни, то мелодия знакомого голоса, то милый образ, милое видение, — и опять мрак, или зарево пожара, или стон умирающих…
128
Васька Ус (Василий Трофимович) был известен как лихой атаман ещё до восстания Разина, к которому затем примкнул, «…когда Стенька отправился под Симбирск, в Астрахани остался начальствовать атаманом Васька Ус, или Чертоус, и с ним двое старшин, Иван Терской и Фёдор Шелудяк. Васька Ус был главный атаман донских казаков, овладевших Астраханью, наместник батюшки Степана Тимофеевича, и представлял собою верховную власть…» (Костомаров, кн. 1, с. 484).