— В законах написано, — громко произнёс Макарий, — кто уличится во лжи трижды, тому впредь верить ни в чём не должно. Никон патриарх объявился во многих лжах, и ему ни в чём верить не подобает. Кто кого оклеветал, подвергается той же казни, какая присуждена обвинённому им неправедно. Кто на кого возведёт еретичество и не докажет, тот достоин — священник низвержения, а мирской человек проклятия.
А Никон всё молчал. Перед ним всё валялась отвергнутая им женщина, ломая руки: «Микитушка! лучше ли тебе будет там, без меня? Найдёшь ли ты там своё счастье и спасенье?» — «Ох, нашёл — нашёл больше, чем искал, нашёл целое царство — и потерял его, а теперь не найду и того, что было тогда, давно»…
Царь тихо подошёл к Макарию антиохийскому и подал развёрнутый лист и другой-перевод его на греческий язык.
— Письмо Никона о поставлении нового патриарха на его место, — сказал он, кланяясь.
Макарий взглянул на лист — он раньше читал его и хорошо помнил — и передал Паисию александрийскому. Тот взял, поднял свои мёртвые, синеватые веки на лист, потом на Никона и снова опустил глаза.
Никон стоял по-прежнему безмолвно, ни на кого не глядя, и тихо качал головой, как бы отрицая всё, что вокруг него происходило, или как бы созерцая никому невидимые образы.
— Когда Теймураз царевич был у царского стола, — снова начал неугомонный Макарий, — то Никон прислал человека своего, чтоб смуту учинить. А в законах написано: а кто между царём учинит смуту, и тот достоин смерти.
— Смерти, — глухо раздалось по собору.
А Никон всё качал головою, как бы ничего не слыша; да он и не слышал: он был не здесь — его смущённая мысль бродила в прошлом, среди дорогих видений молодости.
— А кто Никонова человека ударил, и того Бог простит, потому что подобает так быть.
Это всё говорил Макарий. При последних словах он повёл своими восточными, молочно-синеватыми белками по собору и остановил их на полном лице Хитрово. Хитрово вспыхнул. Макарий встал и осенил его крестом, а потом снова перенёс свои белки на царя, стоявшего рядом с Никоном в положении подсудимого.
— Архиепископа сербского Гавриила били Никоновы крестьяне в селе Пушкине, и Никон обороны не дал[37], — продолжал своё обвинение Макарий. — Да он же, Никон, в соборной церкви, в алтаре, во время литургии, с некоторого архиерея снял шапку и бранил всячески за то, что не так кадило держал. Да он же, Никон, на ердань ходил в навечерии Богоявления, а не в самый праздник — и то ему, Никону, вина!
Никон не слушал падавших на его голову обвинений. Он прислушивался к чему-то другому… «Микитушка!.. ох!.. суженый мой, не покидай меня, младешеньку, горькою вдовицей… Микитушка! вспомни, как спознались мы с тобой, вспомни совыканье наше, как ты резвы ноженьки мои целовал… не покидай меня, сокол ясный — у нас ещё будут детушки»… И белокурая голова колотится об пол, хрустят тонкие пальцы на ломаемых руках… «Будут дети»… А ему мало этих детей, ему нужны миллионы детей — и бояр, и князей, и царей — чтобы все были его детьми… И они были… всею Русью верховодил он… И вдруг сорвалось.
Он зашатался и упал бы, если б не поддержал его оторопевший царь вместе с крестоносителем.
— Ох, Господи! помилуй нас!
— Божий суд… Господь дунул на него гневом своим, — пронёсся ропот по собору.
Бледного, шатающегося Никона вывели… Собор был прерван.
По Москве пошли зловещие слухи. Говорили, что во время собора, в трескучий морозный день, слышен был гром с небеси и земля зашаталась. Бояре видели, как Господь Бог дунул на Никона, и Никон упал замертво. Разгневанный Господь продолжал дуть на Москву, и оттого стал такой мороз, какого не бывало, как и Русь стоит: птицы не могли летать по аеру, падали и замерзали; с колокольни Ивана Великого мётлами сметали замерзших воробьёв, голубей и галок; из лесу в Москву забегали волки и забирались от морозу в сени, в дома, в церковные сторожки. На небе стояло три багровых солнца и ни одно не грело от холодного дуновения божия — задул Господь теплоту их. Москва-река треснула поперёк и в трещину из-подо льда выплывала мёртвая, убитая морозом рыба. Когда люди выходили из Успенского собора, то видели, как на паперти стоял босиком юродивый и плакал, и слёзы тотчас же замерзали и падали на помост, стуча как горох либо крупный жемчуг. Всё это не к добру, всё это за грехи… Стрелецкому сотнику, что с прочими стрельцами поставлен был у Никольских ворот к помещению Никона, упал на шапку мёртвый белый волохатый голубь… Говорили, что и Никон, после того как на него божьим гневом дунуло, лежит при смерти — без языка…
Но слухи были неверны, как в том скоро и убедились бояре и архиереи: не отнялся ещё язык у Никона, не задуло гневом божиим его мощного духа: он прислал к царю сказать, что готов вновь стать с ним рядом на суд не только патриархов, но и самого Всемогущего Бога, у которого в руках тысящи лет яко день един, а престолы и царства — яко прах и паутина.
37
Гавриил — сербский архиепископ из знатного рода Ранчей. В 1655 г. вместе с антиохийским патриархом присутствовал в Москве на соборе, где Аввакум восстал против Никонова исправления книг.