И Никон вспылил, подзадоренный словами Макария и в особенности его невыносимыми глазами.
— От сего часа свидетельствуюсь Богом, что не буду перед патриархами говорить, пока константинопольский и иерусалимский сюда не будут! — закричал он, отступая назад.
— Как ты не боишься суда Божия? — невольно воскликнул тот архиерей, что сейчас уличил его подписью, — это был Илларион рязанский[38]. — И вселенских-то патриархов бесчестишь!
Заволновался и весь собор. Лица казались возбуждённее, гневные взгляды и возгласы учащались. Поднялся Макарий и окинул весь собор блестящим взором.
— Скажите правду про отрицание Никоново с клятвою! — воскликнул он.
— Никон клялся — говорил: «коли-де буду патриарх, то анафема-де буду!» Клялся истинно! — закричало несколько голосов.
Но упрямец всё ещё не корился: он, по-видимому, вызывал всех на бой.
— Я назад не поворачиваюсь и не говорю, что мне быть на престоле патриаршеском, — настаивал он, — а кто по мне будет патриарх, тот будет анафема! Так я и писал к государю, что без моего совета не поставлять другого патриарха. Я теперь о престоле ничего не говорю: как изволит великий государь и вселенские патриархи.
А великий государь всё стоял неподвижно. Лицо его поминутно то вспыхивало, то бледнело, отражая на себе и в глазах все перипетии борьбы, которая велась на его глазах и в которой принимало участие всё его существо, вся душа, взволнованная и потрясённая. Он чувствовал, что бой на исходе, но тем больше сжималось его сердце в предчувствии, что последует что-то недоброе, слишком тягостное… Но надо стоять до конца на этой угнетающей душу вселенской литургии, на которой отпевалась его сокрушённая обстоятельствами горькая дружба с его некогда «собинным» другом.
Да, исход борьбы… Патриархи велят читать правила поместных соборов.
«Кто покинет престол волею, без наветов, — возглашал Илларион рязанский, — тому впредь не быть на престоле».
— Эти правила не апостольские! — прерывает его Никон, — он неутомим в борьбе. — Эти правила и не вселенских соборов и не поместных; я этих правил не принимаю и не внимаю!
— Эти правила приняла церковь, — возражают ему.
— Их в российской кормчей нет! — кричит Никон. — А греческие правила не прямые, их патриархи от себя написали, а печатали их еретики[39]… А я не отрекался от престола: это на меня затеяли!
— Наши греческие правила прямые! — не выдержали оба патриарха.
— Когда он отрекался с клятвою от патриарша престола, то мы его молили, чтоб не покидал престола, — вмешался ещё один архиерей, тверской, — но он говорил, что раз отрёкся и больше не будет патриархом, а коли-де ворочусь, то буду анафема.
— Неправда! затея!
— Никон говорил, что обещал быть на патриаршестве только три года, — возвысил голос Родион Стрешнев, вставая и встряхивая молодецки русыми кудрями.
— Затея! ложь!
— Не затея!
— Затея!.. Я не возвращаюся на престол… Волен великий государь.
— Никон писал великому государю, что ему не подобает возвратиться на престол, яко псу на свои блевотины! — долбанул тщедушный дьяк Алмаз своим здоровым голосом, подымаясь над кипами бумаг и харатейных свитков.
— Затею говорит дьяк! — огрызнулся подсудимый в сторону Алмаза Иванова. — Не токма меня, и Златоуста изгнали неправедно[40]!
— Эко-ста Златоуст! — послышалось среди бояр. — Не Златоуст, а буеуст!
Никона это окончательно взорвало. Он, казалось, позеленел.
— Ты, царское величество, — грубо обратился он влево, — ты девять лет вразумлял и учил предстоящих тебе в сём сонмище, а они всё-таки не умеют ничего сказать. Вели им лучше бросить на меня камни — это они сумеют! А учить их будешь хоть ещё девять лет — ничего от них не добьёшься!.. Когда на Москве учинился бунт, то и ты, царское величество, сам неправду свидетельствовал, а я, испугавшись, пошёл от твоего гнева.
Эти речи и тишайшего взорвали. Он вспыхнул.
— Непристойные речи, бесчестя меня, говоришь! На меня бунтом никто не прихаживал, а что приходили земские люди, и то не на меня: приходили бить челом мне об обидах.
Голос царя сорвался. Собор превратился в бурю, когда Алексей Михайлович, тяжело дыша, как бы просил защиты у собора. Со всех сторон заревели голоса и застучали посохи.
— Как ты не боишься Бога! Непристойные речи говоришь и великого государя бесчестишь!
38
Илларион — с 1657 г. архиепископ рязанский и муромский. В большом соборе 1666—1667 гг. уличал Никона в неуважении к вселенским патриархам и других грехах.
39
Кормчая книга — принятый от константинопольской церкви в православной русской и других славянских церквах сборник правил церкви и относящихся к ней государственных узаконений, подвергавшийся после принятия разным дополнениям и изменениям.
40
Когда в 397 г. один из величайших отцов церкви Иоанн Златоуст был избран архиепископом Константинополя, он ввёл строгие порядки: ограничил роскошь в столичном клире, покровительствовал бедным, строил больницы и другие благотворительные учреждения, обличал роскошь и суетность высокопоставленных лиц в государстве.