— В сруб его, злодея!
— Медвежиной обшить его да псами затравить!
— Вот я его, долгогривого!
Макарий повёл по взволнованному собранию своими огромными белками, и крики смолкли.
— Для чего ты клобук чёрный с херувимами носишь и две панагии? — спросил он подсудимого.
— Ношу чёрный клобук по примеру греческих патриархов… Херувимов ношу по примеру посковских патриархов, которые носили их на белом клобуке… С одною панагиею с патриаршества сшёл, а другая — крест — в помощь себе ношу.
Он говорил задыхаясь. Он чувствовал, что для него всё кончается, почва уходит из-под ног и потолок, и небо рушатся на него. Архиереи что-то разом говорили, но он их не слушал, а махал головою, как бы отмахиваясь от мух.
— Знаешь ли ты, что александрийский патриарх есть судия вселенной? — снова обратился к нему Макарий.
— Там себе и суди! — с досадою, небрежно отвечал подсудимый; ему, по-видимому, всё надоело, он устал, скорей бы лишь всё кончилось… — В Александрии и Антиохии ныне нет патриархов: александрийский живёт в Египте, антиохийский в Дамаске.
— А когда благословили вселенские патриархи Иова митрополита московского на патриаршество, в то время где они жили?
— Я в то время не велик был, — неохотно отвечал подсудимый.
— Слушай правила святые.
— Греческие правила непрямые: печатали их еретики!
— Хотя я и судия вселенной, но буду судить по Номоканону… Подайте Номоканон[41]! — неожиданно сказал Паисий, но так громко, что все посмотрели на него с удивлением.
Макарий взял со стола книгу и высоко поднял её над головою, как в церкви.
— Вот греческий Номоканон.
Потом, поцеловав её, передал Паисию, который также поцеловал её и обратился к собору с вопросом:
— Принимаете ли вы эту книгу яко праведную и нелестную?
— Принимаем! принимаем! — раздались голоса.
— Приложи руку, что наш Номоканон еретический, и скажи именно, какие в нём ереси? — настаивал Макарий.
— Не хочу!
— Подайте российский Номоканон! — продолжал Макарий своим сильным, звучным голосом.
Алмаз Иванов, торопливо шагая, принёс требуемую книгу.
— Он неисправно издан при патриархе Иосифе! — огрызнулся Никон, жестом отстраняя книгу.
— Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха? — добивал его Макарий.
— Епископа судят двенадесят епископов, а патриарха вся вселенная!
— Ты один Павла епископа изверг не по правилам. Тут вступился царь, желая скорее кончить этот томительный спор.
— Веришь ли ты всем вселенским патриархам? — спросил он кротко. — Они подписались своими руками, что антиохийский и александрийский пришли по их согласию в Москву.
Никон сурово посмотрел на бумагу, поданную ему царём, заглянул на подписи.
— Рук их не знаю, — пробурчал он.
— Истинные то руки патриаршеские! — окатил его Макарий своим поглядом, которого Никон не мог выносить.
— Широк ты здесь! — зарычал он. — Как-то ты ответ дашь пред константинопольским патриархом! Широк-ста!
Опять сорвались голоса со всех сторон: «Как ты Бога не боишься!.. великого государя бесчестишь и вселенских патриархов и всю истину во лжу ставишь!.. Повесить тебя мало!..»
Развязка близилась.
— Возьмите от него крест! — обратился Макарий к архиереям.
Никон бросился было за крестом, который всегда перед ним носили, схватил за руку ставрофора; но в это время порывисто встало несколько бояр с видом угрозы, и крест очутился в руках Иллариона рязанского. У Никона опустились руки. Снова выступил Макарий.
— Писано бо есть: «по нужде и диавол исповедует истину», а Никон истины не исповедует.
— Аминь! аминь! — послышалось в рядах.
Никон стоял, опустив голову. Голова его тряслась. Для него всё кончилось.
— Чего достоин Никон? — раздался среди наставшей тишины голос Паисия.
— Да будет отлучён и лишён священнодействия, — отвечали в один голос греческие архиереи.
— Чего достоин Никон? — повторили вопрос русским архиереям.
— Да будет отлучён и лишён священнодействия, — отвечали и русские.
Встали оба патриарха. Встал и весь собор. Настала тишина — слышно было только, как за окнами ворковали голуби. Потухшие глаза Паисия блеснули и упали на Никона.
— Отселе, Никон, не будеши патриарх, и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах, — возгласил он громко, отчётливо.
— Аминь! — загудело по собору.
Через несколько минут Никон, в сопровождении нескольких монахов Воскресенского монастыря, проходил соборной площадью, направляясь к Архангельскому подворью. Сзади шёл взвод стрельцов. На отлучённом патриархе всё ещё было патриаршее одеяние, но впереди уже не было ставрофора с крестом. Никон ступал медленно, тяжело опираясь на посох и опустив голову. Казалось, что в несколько часов он одряхлел и осунулся. Голова продолжала трястись: в этой трясучей голове, казалось, постоянно гвоздила мозг неотвязчивая, как муха, мысль — «нет, нет, не патриарх!».
41
Греческий Номоканон в российских переводах получил название «Кормчая книга» (см. примеч. 39), которая, впрочем, иногда тоже именовалась по-гречески — российский Номоканон.