Такую возможность нельзя было упускать, — кто знает, представится ли другая и когда. Касиано и Нати не могли даже мечтать о столь благоприятном стечении обстоятельств. Пожалуй, слишком благоприятном. Будто сам нечистый дух вводил их в искушение. Жители Такуру-Пуку не припомнят такого случая, чтоб управляющий уехал одновременно с полицейским начальником. Один из них всегда оставался. Уж не подвох ли тут?
Той ночью Касиано и Нати бежали.
Утром надсмотрщик, присматривавший за переноской дров, заметил, что нет пеона из Сапукая. Он подумал, что его, возможно, схватила лихорадка. Но приступы у больного начинались через два дня на третий, значит, сегодня как раз светлый промежуток. Уверенности у надсмотрщика не было, и он на всякий случай оповестил полицейских.
У них тоже не было уверенности, и они на всякий случай отправились на поиски.
Долго искать не пришлось. На старой просеке в нескольких лигах от поселка Касиано стоял на коленях возле Нати, которая корчилась в предродовых схватках.
Сначала полицейские ее не заметили. Касиано молился, обратив лицо к солнцу и воздевая руки к темным силуэтам подъехавших всадников. Рядом с ним лежал топор. Никаких свертков, никаких запасов в дальнюю дорогу. Ничего, кроме этой женщины, которая стонала, стиснув зубы, и каталась по земле.
Полицейские немного растерялись. На побег не похоже. И стрелять вроде бы нет необходимости. Но так как они все же сомневались, один остался сторожить эту пару, а остальные поехали назад, в поселок, громко смеясь над происшедшей ошибкой. Какое-то время их хохот и крики роженицы сливались в нестройный хор, оглашая лесную просеку.
К полудню приехала повозка. Непостижимое проявление человечности. Касиано никак не мог опомниться. Казалось, у него вот-вот польются слезы, так глубоко он был растроган.
Вместе с возницей, таким же менсу, как он сам, они уложили на дно повозки продолжавшую корчиться от боли Нати и отправились в поселок. Полицейский ехал сзади.
По дороге родился ребенок. Касиано разорвал свою мокрую от пота рубашку и завернул новорожденного в эти тряпки.
— Нати, у нас с тобой Кристобаль.
Ребенок громко кричал.
— Jho… che rá’y![42] — ласково позвал Касиано.
Даже у конного полицейского появилось на лице почти человеческое выражение. Над повозкой-колыбелью нависла его тень.
Касиано на всякий случай посадили в полицейский участок и надели на шею колодку. Приедет начальство— разберется. Как-никак что-то подозрительное было в поведении этого менсу.
Трижды приступы лихорадки мучали несчастного, но ни разу с него не сняли колодку. Посмотреть на жену и сына и подавно не разрешили.
Чапарро вернулся, когда у Касиано наступил промежуток между двумя приступами. Управляющий же приехал только спустя десять дней. Он прибыл на катере, который тащил за собой на буксире маленькое судно-загон, груженное новой партией менсу, завербованных в портах ниже по течению реки.
В камеру вошел человек в сутане. Медленно двигаясь в темноте, он искал узника.
— Где ты, сын мой? — прошептал человек.
Он споткнулся о массивную деревянную колодку. Невольно выругался, но тут же постарался загладить ругательство елейными словами. Пытаясь сохранить равновесие, он оперся руками о расслабленное тело лежащего узника. Затем, присев на корточки, стал его ощупывать. Несчастный, закованный в колодку, тяжело дышал. Свистящий хрип вырывался из разбитого в кровь рта. Во время первых допросов увесистая рука полицейского поработала на славу.
Человек в сутане наклонился.
— Я священник из Энкарнасьона, сын мой. — Слишком уж мягко звучал его голос. — Меня привезли исповедовать тебя.
Священник немного подождал. Узник не шевелился. Молчание нарушали только хриплые стоны.
— Тебя собираются на рассвете казнить за попытку к бегству. Я старался спасти тебе жизнь, защитить тебя. Но, видно, тщетно. Начальство в большом гневе. — Он снова помолчал. — Все мы должны умереть, сын мой. И никто из нас не умирает ранее того дня, который предначертал господь. Тебе следует приготовиться. Признайся мне чистосердечно во всех своих грехах. Чтобы я мог их отпустить и молиться, как и ты, во спасение души твоей… Тебя распнут на земле, и муравьи съедят тебя заживо. Но если ты мне расскажешь, кто еще собирался бежать, я обещаю смягчить сердце управляющего и не допустить, чтобы он учинил такую расправу. Если скажешь всю правду, может, тебе сохранят жизнь.