Я растерянно стоял, как перед судьями, обвинявшими меня в преступлении, о котором я не имел ни малейшего понятия, да и просто-напросто не совершал.
— Какая помощь вам от меня нужна?
Сильвестре Акино ответил не сразу:
— Мы знаем, что вы — военный.
— Да, — неохотно подтвердил я.
— И что вас сослали в Сапукай.
— Да.
— И что они вас чуть не расстреляли, когда в военном училище раскрыли заговор[49].
Я смотрел по очереди на каждого из них — грубо высеченные, худощавые лица деревенских жителей, неутомимых тружеников, в большинстве своем, вероятно, неграмотных, но твердо знающих, чего они хотят; лица, озаренные каким-то внутренним светом.
Обо мне им было известно все. Мои ответы оказались излишними.
— Вы могли поехать в ссылку в другое место, но выбрали здешние края.
Я подумал, что они знают, пожалуй, все, кроме причины такого выбора. Ее-то они не знают. Впрочем, как и я сам.
— Скоро революция начнется по всей стране, — продолжал Сильвестре Акино. — Мы формируем здесь повстанческий отряд и хотим, чтобы вы были нашим командиром. Нашим инструктором, — поправился он.
— Я нахожусь под наблюдением полиции. Полагаю, что и это вам известно.
— Да. Но вы можете иногда ходить на охоту. Охотиться они вам не запретят. Хара будет привозить вас на грузовике.
Наступила длительная пауза. Сотня глаз оглядела меня с головы до ног.
— У вас есть оружие?
— Для начала немного есть, а придет время — нападем на полицейский участок.
Руки сжимались, кулаки висели над коленями твердыми комьями сухой грязи. Руки, как и лица, — цвета здешних болот.
— Что вы нам ответите? — решительно спросил тот, который назвался Сильвестре Акино.
— Не знаю. Дайте подумать.
Но уже в тот момент мне было ясно, что рано или поздно я соглашусь. Начинался следующий круг, и я снова попадал в него. Я смутно догадывался о том, что заранее на все готов. Разве можно оставаться в стороне?
Я вернулся в вагон и подошел к Кристобалю. Он стоял, прислонившись к разбитой замшелой стенке. Двадцатилетний парень. Или столетний. Он пристально смотрел на меня. Красные осы гудели над ним. Душно пахло древесной смолой. Над лесом сгущались сумерки.
Я спустился на землю.
— Пошли, — сказал я ему.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Празднество
Мальчик повозился с засовом и медленно, словно ему было не с руки, приоткрыл кладбищенскую калитку, — он, очевидно, хотел проскользнуть незаметно. Скрип калитки напугал его. Он замер, рука цепко ухватилась за перекладину. Бойкие голубые глаза мальчика стреляли по сторонам.
Тихая солнечная сьеста убаюкала ветвистые казуарины, и они дремали, покачиваясь во сне. На проселке не было ни души, только по лесу сновали легкие тени зверьков.
Мальчик смотрел на ранчо, полускрытое апельсинными деревьями. Под навесом появилась женщина и махнула мальчику рукой, приглашая его войти. Он приободрился, сдунул со лба прядь, которая лезла ему в глаза, и снова принялся открывать калитку. Теперь он действовал еще осторожнее. Засов лязгнул. Мальчик, быстро схватив брошенные наземь узелок и кирку, прошмыгнул на кладбище.
Он петлял между могилами, сбивая киркой бурьян, а когда добрался до густых зарослей кустарника, напустил на себя деловой вид, будто поглощен работой, и направился прямо в дальний угол кладбища, глубоко вдыхая запах цветущего чернобыльника.
Между могильными крестами в тени ветвистого лавра крепко спал человек. Мальчик остановился подле спящего и молча смотрел на него, не решаясь разбудить, а может, считая, что перед ним мертвец, только что выкопанный из земли или, наоборот, еще не погребенный. Наконец он позвал его, совсем тихо, словно и впрямь обращался к покойнику:
— Кирито!
Ему пришлось повысить голос и дважды окликнуть спящего.
Человек вскочил, мгновенно стряхнул остатки сна, растерянно заморгал глазами, зеленоватыми, как плесень, которая облепляет днище каноэ, и с беспокойством уставился на мальчика:
— Чего тебе, Алехо?
— Мама прислала поесть.
Мальчик протянул ему узелок: миску, завязанную в тряпицу, через которую пробивались струйки пара.
Тот замахал руками, отказываясь от угощенья.
— Здесь немного йопары, и все, — сказал мальчик.
— Зачем ты принес это сюда? А вдруг бы тебя увидели? Думаешь, поверят, что ты мертвецов подкармливаешь?
Усталые глаза мальчугана опечалились. Он потупился и принялся сбивать ногой чахлую крапиву.
— Мама надеялась…