— Пожалуй, да, — пробормотал Дугал. — Но сейчас, конечно, нет такой острой надобности, верно? Мы ведь знаем, кто играет с нами в прятки в последние две недели: Лорис и Горони.
— Да, это верно, — согласился Дункан. — И когда мы наконец сумеем с ними встретиться, я намерен заставить их заплатить за каждую ванну, которую я не принял за время всего этого похода. Ну, пойдем, попробуем отыскать наш ужин. Спать в латах и кольчуге — это уже достаточно неприятно. Но пусть меня черт поберет, если я стану делать это еще и на голодный желудок!
Глава одиннадцатая
Аngеlus соnsilii nаtus еst dе virginе, sоl dе Stеllа, — цитировала на память Риченда, сидя на следующее утро в дамской гостиной, перед своим ткацким станком, — они с Росаной обсуждали при этом стихи. — Этот ангел совета рожден девственницей, это солнце среди звезд. Sоl оссаsum nеsсiеns, солнце, никогда не заходящее, звезда, которая всегда светит, вечно сияет, не угасая.
Росана, следившая за текстом по свитку, лежавшему на ее коленях, раскачивалась взад-вперед от восхищения.
— Да, да! Это мне знакомо. Siсut sidus rаdium, prоfеrt virgо filiurn, pаri fоrmа. Как звезда высылает свои прекрасные лучи, так девственница прислала своего сына, подобным же образом…
Они были вдвоем в гостиной, другие дамы отсутствовали. Росана устроилась на кушетке возле окна, скрестив ноги на турецкий лад и тщательно закутав их подолом своего бледно-голубого монашеского одеяния. Здесь, в уединении дамской гостиной, она сняла чепчик и вуаль, и ее тяжелая иссиня-черная коса упала на плечо, касаясь концом манускрипта, лежавшего на коленях девушки. Пальцы Росаны трепетали, касаясь текста, — как крылья голубки, свившей себе гнездо на карнизе над окном, — а на лице отражался мечтательный восторг, вызванный древними словами.
— «Nеquе sidus rаdiо, nеquе mаtеr filiо fit соrruptа». Ни звезда не утрачивает девственности, посылая лучи своего света, ни мать, рождая сына.
Когда-то давно и сама Риченда вот так же преисполнялась девическим восторгом. Теперь эти же самые слова приносили куда более глубокое наслаждение, благодаря приобретенным мудрости и немалому опыту, — ведь она была теперь почти вдвое старше Росаны. В те годы, что она была замужем за Брэном Корисом, ей не приходилось заниматься учебой, которой она с таким пылом предавалась в девические лета, — Брэн считал, что женщине вряд ли пристало быть излишне умной. Но радости учебы вернулись после смерти Брана, — и не только потому, что Аларик готов был это терпеть; нет, он всемерно поощрял ее, да еще и Дункан и Келсон проявляли самый живой интерес к тем вещам, которыми, как оказалось, она могла поделиться с ними.
И именно Дункан сумел отыскать тот свиток, который сейчас лежал на коленях Росаны, — хотя сумасшедшие деньги, которых стоил свиток, выложил Аларик, — впрочем, без малейших сожалений.
— Я помню соответствующий текст из «Экклезиаста», — говорила тем временем Росана, пробегая кончиками пальцев по колонкам изящного рукописного шрифта. — Я есть мать чистой любви, и ожиданий, и знания, и святой надежды… Мои воспоминания слаще меда, и мой наследник как медовые соты…
Риченда ободряюще улыбнулась и что-то произнесла в знак согласия, однако ее гибкие пальцы продолжали безостановочно двигаться, и челнок не сбился с ритма, когда Росана возобновила чтение.
В гостиной было довольно жарко, хотя только что миновал Теrсе, «Третий Час» по древнему календарю, когда Святой дух снизошел на апостолов. Но могло быть и еще жарче, — однако вечер все же принес некоторое облегчение. Риченда, тоскуя по благословенной прохладе озер своего родного Анделона, или хотя бы по живому морскому бризу, который освежал Корот, оставила ненадолго работу, чтобы вынуть шпильки из своих вьющихся огненно-золотых волос; как и Росана, она, вернувшись с ранней мессы, сняла головной убор. На ней в это утро было нежно-розовое платье, вместо голубого, которое она предпочитала обычно, — она сменила цвет из уважения к лазури монашеских одеяний Росаны и ее сестер. Розовое было ей к лицу, но оно, добавив краски на ее щеки, как бы пригасило пылающее золото ее волос.