Тоскливо ему было сидеть в сарае, но мужик был упорный и чуял, что здесь будет пожива. Раз под вечер видит, как одна бабенка привела с собой сотника. Еремей сбегал за истцом Епифаном Ивановым. Перемахнули они через огорожу у избенки; знали, что пса нет. Приникли к оконцам; слушают, что делается в горенке, сквозь бычий пузырь. А там — пир горой! Одна угощает:
— Откушай, гость дорогой. Скусна яишенка глазунья со свиным сальцем. Исть надо, не то отощаешь!
— Медку испей, хмельной мед-от, игристый! — воркует вторая женка.
А гость дорогой что-то косноязычно бормочет, лыка не вяжет. Чу, в избе стук и стон. Наблюдающие ворвались в горенку, видят: на полу лежит сотник, голова в крови. Рядом полено, тоже в крови. Женки подняли рев. Их связали, сволокли к Болотникову. А сотник пришел в себя: не добили его бабенки. Через несколько дней они повинились, как убивали да трупы в Упу бросали. Взъярели стрельчихи на допросе, какой вел сам Болотников. Одна кричит:
— Ты, вор, супротив царя, бояр, дворян прешь!
Другая заливается:
— Сгинешь, как сподручники твои, коих мы ухайдакали!
Зловредных Оксинью и Секлетинью после допросов ввели на кремлевскую стену со связанными руками. Войт громко прочел про все злоумышления бабенок, затем крикнул:
— Пех али не пех! Толпа яростно завопила:
— Пех, пех!
Обеих сбросили с кремлевской стены на камни. Бабенки были еще живы, их пристрелили[59]. Затем ввели на стену Ваську Селезня, московского татя. Войт прочел: «…Забрался в подклеть к тульскому мешканцу, был схвачен с поличным». Похудел Васька, в тюрьме сидя; кожа да кости. Он, шатаясь, поднялся, стал хрипло кричать:
— Туляны! Выслухайте меня! Ну, конечно, я — тать, так и тянет на чужое, вроде пьянства, что ты будешь делать! Токмо сказываю вам, туляны, боле я татьбой грешить не стану, что ссунете, что не ссунете меня со стены этой. Будя, побаловался! Ежели не спехнете, пущайте в бой меня али на вылазку, покажу я вам, на что Васька Селезень, кроме татьбы, годен! Аминь!
Войт закричал:
— Пех али не пех!
Толпа весело ответила:
— Не пех, не пех!
Ваську Селезня освободили, подкормили. В ближайшей вылазке он погиб, за народ сражаясь.
Трупы двух бабенок вздернули на осине у их же избушки. Долго они висели, на страх другим. Воронье их клевало, дождь мочил, солнце сушило, ветер качал…
Случай с бабенками был не единственным.
Глава XXIV
В Тулу пришло известие о появлении наконец «царя Димитрия». Это был Лжедимитрий II, объявившийся на Северской Украине, в городе Стародубе, явно выдвинутый польскими панами.
Появление самозванца уже не имело сколько-нибудь существенного значения для разгоревшейся крестьянской войны. Во всяком случае «царь Димитрий» находился далеко и в ту пору никак не мог влиять на ход событий под Тулой.
Осада тянулась своим чередом. Царские войска все чаще и чаще шли на приступ. Повстанцы отбивались и делали вылазки, громя врага.
Иван Исаевич как-то сказал Шаховскому:
— Княже, царь победу ловит, как жар-птицу, да что-то заминка у него, не поддается птица. Близок локоть, да не укусишь.
Князь степенно кивнул головой.
— Не поддается, Иван Исаевич, ему победа, хоть трудно и нам: с голодухи животы подводит.
— Выдержим, князь! Народ духом крепок.
Но народ стал выходить из терпения. Громадная толпа собралась перед хоромами Болотникова. Гул, крик, свист… Болотников вышел на балкон, крикнул зычным голосом:
— Ого-го, туляны! Что вам от меня надо?
Седой, плешивый, тощий посадский закричал с надсадом:
— Голодаем, кошек, собак жрем, да и те уж выводятся. А хлебушка и в помине нет! Ты да Шаховской про царя Димитрия нам баяли, что придет-де он, царь правдолюб, из горя вызволит. Где той добрый царь? Сказки, чай, бабьи?
Толпа загалдела. На балкон вышел Шаховской. Это еще больше подлило масла в огонь.
— Вот он, всему заводчик!
— Завсегда обещал нам, что представит царя истинна, ан обманывал, за нос водил!
— В тюрьму его, сукина сына, в тюрьму!
— И сиди там, пока не представишь нам царя Димитрия!
— А не представишь — Шуйскому выдадим!
Толпа окончательно рассвирепела. Болотников тихо сказал Шаховскому:
— Григорий Петрович! Не противься, отведут тебя в тюрьму. Пусть народ успокоится. В обиду я тебя не дам!
Лицо Шаховского потемнело от негодования, но он скрепился, так же тихо ответил: