«Здесь ратну сноровку в человека батогами да лозами вгоняют… Вот те и Речь Посполита польских и литовских панов!» — возмущался Болотников, наблюдая частые нещадные избиения жолнеров.
Канцлер Лев Сапега в одном из отведенных ему в замке покоев с интересом читает роман Апулея «Золотой осел». У канцлера грива седых волос, длинные седые усы. На правой щеке застарелый рубец от сабельного удара. Он широкоплеч, высок. На нем бледно-розовый жупан с широкими откидными рукавами.
Канцлер благодушно хохочет. «Очень смешно и поучительно видеть умного Лукия превращенным в осла, который дурацки орет и машет хвостом…»
Сапега недовольно поднял голову. После доклада в дверях появился нунций папы Павла V, иезуит Клавдий Рангони.
С досадой откладывая увлекательную книгу, Сапега думает:
«Опять начнутся речи про завоевание Московии! Хитрая лиса этот нунций. Но меня не проведешь!»
В длинном темном шелковом платье, похожем на рясу, с откидными рукавами, распространяя запах благовонного масла, Рангони приблизился к канцлеру, любезно улыбаясь. Бритое лицо его, с серыми, холодными, запавшими глазами, резкими морщинами на высоком лбу, орлиным носом, тонкими губами, породисто и гордо. Из-под бархатной шапочки выбиваются черные волосы.
— Ясновельможный пан канцлер! Прошу прощения за беспокойство! Как вы себя чувствуете?
— Благодарю, ваша милость! Пока здоров и крепок, чего и вам желаю.
— Тронут! Итак, продолжим разговор, с вашего позволения, — сказал Рангони, садясь в кресло.
Канцлер, любезно улыбаясь, подумал: «Сто дьяволов тебе в ребра!»
— Святейшая апостолическая церковь считает, что на Речь Посполиту возложена великая и благородная миссия — преодолеть варварство московитов, уничтожить суеверия схизматиков, взамен ввести истинную римско-католическую веру. Ваш король Сигизмунд III согласен на крестовый поход в эту страну…
— Что скажу, монсеньер? Вы прекрасно знаете положение нашего польско-литовского государства. Речь Посполита «стоит беспорядком», как у нас выражаются. Торжествует идеал «золотой вольности». Король, магнаты, шляхта — в вечных ссорах. Сейму противостоят местные сеймики. Твердой власти нет — в том наше несчастье. О, эта своевольная, разгульная шляхта! От нее много, много вреда государству! А народ! Бунты хлопов, посполитых, казачьи восстания на Украине — Косинского, Наливайко, Лободы… Правда, их усмирил Вишневецкий и Жолкевский, будут помнить!
Лицо Сапеги стало жестоким и надменным. Он заходил по мягкому ковру. Рангони пытливо наблюдал за ним, сохраняя любезное выражение.
— Как сказано? A Furore populi libera nos, Do-mine![18] — продолжал канцлер. — Вы говорите про новый крестовый поход… Тревожно на душе становится, когда о нем подумаю. Идя на Русь, мы можем погибнуть в ее необозримых пространствах. Загадочная страна, загадочный народ!..
Сапега провел рукой по лбу, словно отгоняя мрачные сомнения. Рангони, приторно улыбаясь, произнес:
— Ясновельможный пан канцлер! Вы сегодня грустно настроены. Прекратим до поры наш разговор о походе на Московию. Я не теряю надежды, — осклабился он чуть ли не до ушей, обнажив почерневшие зубы, — э… вас переубедить… Что вы скажете про пана Молчанова?
— Что скажу? Скользкий, темный… Пока держит себя хорошо… Полезный человек. Поживем — увидим. Пан Молчанов занимается тут этим московитом… Очень интересная фигура, но…
— Болотник? Да, я много слышал о нем, — перебил Рангони.
— Болотников, — поправил Сапега. — Весьма способный человек. Хорошо знает военное дело. Много видел в своей жизни. Образован. Прекрасный оратор. Силен как Геркулес… Да что толку!.. — вздохнул Сапега.
— Что вас беспокоит, ясновельможный пан канцлер? Тем лучше. Глубже замутит воду в Московии. Мудрые люди говорят, — цинично усмехнулся Рангони, — что неплохо загребать жар чужими руками.
Сапега снова сокрушенно вздохнул.
— Ох, как бы с ним не ошибиться, с этим Болотниковым. Верьте моему опыту: этот человек нам служить не будет. Он идет своей дорогой. Все это затеи Молчанова. Он хочет вовлечь Болотникова в наши дела. А этот хлоп, этот Болотников, обводит его вокруг пальца. Хитрый мужик использует Молчанова в своих целях, а потом вышвырнет его вместе со всеми нами из своих расчетов, как выжатую виноградную гроздь. Помяните мое слово. Хлоп уже теперь настолько обнаглел, что отказался видеться со мной. — Канцлер побагровел от злости и обиды. — Вот нахал, хам! Я говорил уже обо всем этом польским вельможам. Но разве их переубедишь! Дошло до того, что этот Болотников — кто знает, может быть, будущий русский полководец в войне с нами — высматривает тайны и изучает военное искусство королевского войска.