«А такая ли уж я птаха мелкая? Из дворян московских! Потомок Индриса. Иван Федорович Молчан есть родоначальник наш, а я — внук его! Вот оно как! А меня кнутом! Запомню, Борис, запомню, случаем сквитаюсь!»
Охватила злоба, а боль опять стала невыносимой, огнем палила, стреляла в руки, ноги. Завыл тихо, зашел в какой-то пустырь, сел на лавку под березой. Дождь не кончался. Молчанов вспомнил допрос.
«Нашел истец у меня книги Волховник, Чаровник и протчие. Вот и стал чернокнижником. А сам в волхованье не верю. Ежели бы узнали, что постиг я в тайности латынский язык от иноземца Григория Грека, кой жил тогда на Москве, а засим пропал, как дым! Ежели бы узнали, что есть у меня спрятанные, на языке сем писанные древних писателей книги, тогда бы меня, как пить дать, волхвом, кудесником и чародеем обозначили. Стоят они на полке потаенной: Илиада, Одиссея, Аппиан — войны гражданские, с греческого на латынь переложены! А вот и про римлян: Юлий Цезарь — о войне галльской, Саллюстий — заговор Катилины, Цицерон — речи супротив Катилины».
И Молчанов в самозабвении продекламировал:
— Quo usque tandem, Katilina, abutere patientia nostra?[19]
Подобравшийся сзади и обнюхивавший его пес с визгом шарахнулся, а Молчанов вздрогнул, потом захохотал.
— Вот черт! Испугал! А вот еще: Петроний, коего «Сатирикон» есть у меня, — проконсул, консул императора Нерона, а засим приближенный его, друг и elegan-tiarum arbiter[20]. Но sic transit gloria mundi[21], и Петроний умирает по приказу Нерона, он режет себе жилы.
Вспоминая про другие книги, любитель чтения думал: «Если бы все эти книжицы да рукописи нашли у меня, пытки и сожжения не миновать бы мне, молодцу». Представился длинногривый, тощий, на журавля похожий иерей Митрофаний из Благовещенского собора.
«И так уж он шпынял, шпынял: что про чернокнижников архипастыри-проповедники сказывают, да что в Стоглаве писано, да в Домострое обозначено. Совсем заездил меня словесами своими. Ну ладно, пока жив курилка! Правильно тот мужичок сказывал: до свадьбы заживет!»
Мысль играла, искрилась:
«И то сказать: не все у нас такие, как иерей Митрофаний, балда стоеросовая. Много людей книжных найдется, и школы есть, не менее, чем за рубежом. А токмо вот в Земский приказ попадать не годится: заездят. И у нас и у иноземцев мракобесы лютуют, кои книжности боятся, как черт ладана. А книга, она, ох, как нужна!»
Молчанов повеселел, и боль меньше стала.
Музыка уже не играла, соловьи не пели, только опьяняющий запах все несся из сада. А воспоминания летели с быстротой неудержимой. Вот он вкрадывается в доверие к царю Борису, становится приближенным его…
«Достиг высоких ступеней токмо разумом своим!» — самодовольно шепчет Молчанов.
Борясь с самозванцем, Годунов 13 апреля 1605 года скоропостижно умирает, приняв схиму. Москва присягает сыну его Федору.
Стольник Молчанов в одном из покоев Кремлевского дворца быстро ходит из угла в угол, мечется тревожно. Атласный синий кафтан распахнут, ворот шелковой рубахи раскрыт — ему жарко. Внезапно остановился, выставил вперед ногу, пристально глядит на сафьяновый сапог.
«Красный, как кровь-руда! Времена стоят кровавые… Что мне делать? Как быть? Ухо востро держи, Михайло, не то сгинешь! Борис-орел помре, Федор воцарился. Что и баять: умен, добр, токмо млад и слаб. Не с руки мне за его стоять!»
Он опять забегал со злым лицом.
«Не с руки! На иную стезю вступлю: к самозванцу переметнусь! А если царскую семью пожалеть — себя погубить! На все пойду!»
Зловещий огонек засверкал в зеленоватых глазках стольника.
— Исайка, подь сюда!
На оклик стремглав вбежал пожилой холоп скопческого обличья. Угодливость и боязнь на лице его безбородом, похожем на печеное яблоко. Поклонился, ждет.
— Что слыхал?
— Михаил Андреевич, батюшка! Данька Ковригин из войска Басманова прибыл, сказывает…
— Что? Скорей, не тяни за душу!
— Басманов с войском царю Димитрию передался!
— Верно, Исайка, баешь: царь Димитрий Иванович! Он в Белокаменную грядет, престол свой занять! Иди и слушай! Опять докладай!
Холоп растаял, как дым.
«Если к самозванцу переходить, так не с пустыми руками, а то не примет, убьет. Что делать — подумаю!»
На следующее утро Исайка привел к стольнику чернобородого, краснолицего молодца, обличьем посадского. Оба сели за стол друг против друга.
— Давненько я тебя, Матвей Петрович, сокол ясный, не видал! Отколь?
Тот значительно усмехнулся: