Но все это было да сгинуло, как дым. Началась «смута», и не узнать Путивля, особенно когда воеводой там стал князь Шаховской. В Путивль открылись многие пути, люди разные шли, ехали в рыдванах, на телегах, волокушах, верхоконные. Хаты были набиты до отказа прибывшим людом, и строились новые жилища. Более всего набралось ратных людей. Наехали дворяне — со своими холопами, дети боярские, посадские, приходили крестьяне от своих ненасытных господ, холопы беглые, люди гулящие, шиши придорожные. Каждый вез, нес с собой оружие, доспехи…
На площади, у хором князя Шаховского, стояло несколько гафуниц, мортир, пищалей. Центр города обнесен высокими бревенчатыми стенами с башнями. Вокруг — глубокий ров, через который от башен переброшены подъемные мосты. Словом, острог, в котором можно было отсидеться от врага. В средине — площадь, а на ней — большая лужа, которая была раздольем для свиней. Среди других домов, крытых тесом, соломой, возвышались хоромы воеводы, высокие — в два жилья, дубовые, со светлицей; рублены на подклети. Крыша крыта двумя рядами дубовой драни. Большие окна, разделенные на мелкие оконницы, в которые вставлена слюда. Громадное парадное крыльцо с крутой лестницей. Окна, карнизы, двери украшены причудливой резьбой — цветы, птицы, расписанные в яркие цвета. На светелке — зеленая башенка, на которой медный прапорец[26] вертится; под солнцем, как жар, горит. При хоромах — чисто подметенный двор, просторный, со службами: кладовые, сушильни, кухня, голубятня, псарня…
Воевода был первейший охотник; в своей Муромской вотчине хаживал один на один на медведя, а здесь, в окрестных полях, гонял зайцев, травил лисиц, волков, был охоч и до соколиной потехи.
— Смута — смутой, а зверь — зверем. Самое разлюбезное дело — охота! — говаривал он.
Вот и теперь князь возвращался с охоты со своими друзьями-приятелями, приближенными, прихлебателями. У иных всадников были приторочены к седлам убитые зайцы и лисицы. Сзади псари тянули на смычках несколько свор борзых.
Впереди ехал сам Шаховской, Григорий Петрович, на сером аргамаке, резвость которого князь сдерживал сильной рукой. Кожаное седло по краям украшено серебряными бляхами. В металлический налобник коня вкраплено несколько алмазов. Повод, узда — ременные, с серебряными по ним узорами. Прямо и молодцевато держится князь в седле, хотя ему за пятьдесят лет. Серый шелковый кафтан ловко обтягивает фигуру сухощавого, широкоплечего всадника. Из-под синей парчовой шапки выбиваются черные кудри с сединой. Лицо, разгоряченное после любимой охоты, весело; отчасти добродушно, отчасти — себе на уме. Взгляд серых глаз под косматыми бровями решительный и быстрый. Губы резко очерчены. Усы закручены кверху на фряжский[27] манер. Длинная борода. Когда князь скакал в поле, она развевалась по ветру. Недаром недруги прозвали его длиннобородым чертом. На поясе — кривая турецкая сабля. За плечами — самопал, и турий рог. За поясом — пистоль, в руке — плетка. Оружие было ловко пригнано к воинственной фигуре князя.
Подъехав к хоромам, Шаховской быстро спешился, а за ним — и свита. Лежавший у крыльца лохматый воеводин кобель Буян, добродушный, ленивый, вскочил, радостно залаял, завилял хвостом. Князь его погладил и с приближенными быстро пошел в терем — к столу.
Большая столовая палата в четыре окна. Потолок расписан красками. На нем представлено «звездотечение, небесное движение, двенадцать месяцев и боги небесные». Он подпирался двумя толстыми круглыми столбами, расписанными травами, а стены — «аспидом», под мрамор. В углу печь с лежанкой, крытая синими изразцами, с замысловатыми рисунками на них. На лежанке грелись два жирных кота, черный и рыжий. По стенам развешано оружие. Длинные столы и лавки покрыты красным сукном. Для хозяина — дубовое кресло с высокой позолоченной спинкой. В переднем углу — большой киот с иконами в золотых и серебряных окладах, с зажженными лампадами.
Все помолились, с говором расселись. Холопы стали разносить кубки, чары, наполненные «для сугрева» сначала травником. Хозяин встал, поднял серебряную чару, обвел очами пирующих:
— Ну, други мои, дворяне да приказные, да ратные и иные люди, выпьем за землю русскую, за царя Димитрия Ивановича. Грядет он снова престол свой отбирати у того ли злодея Шуйского, чтоб его дугой коробило, трясло да недужилось. А государю нашему законному, Димитрию Ивановичу, — многая, многая лета! Да хранит его господь бог со матерью божией и со угодники святыми, особливо с Николаем, чудотворцем мирликийским, споспешествующим всем странствующим и путешествующим на суше и на водах. Во веки веков!
Любил и умел князь красно и цветисто речь держать. Все зашумели, встали, дружно воскликнули:
— Многая, многая лета царю нашему Димитрию Ивановичу!
Залпом выпили. И начался пир.
Искусны были княжеские повара, знали, как ублажить хлебосольного хозяина и гостей его. Слуги пошли разносить студни, похлебки, кулебяки, пироги, кур, гусей, уток, рябчиков — жареных, вареных, тушеных. Стольники неукоснительно подливали гостям меды и иноземные вина: бастр, аликант, романею, мальвазию; не забыли и зелено вино. Гости быстро нагрузились «еле можаху». Хозяин угощал много, но пил мало.
Во время самого моря разливанного к Шаховскому подошел холоп-дворецкий.
— Боярин, — поклонился дворецкий, — видеть тебя хочет человек один, из чужой земли прибыл.
— Веди в горницу, — приказал воевода и сам туда направился.
Перед ним стоял Иван Болотников.
— Здрав буди, князь! — независимо, слегка наклонив голову, приветствовал он воеводу. — Иван Исаев сын, по прозванию Болотников. Прибыл к тебе, князь, с грамотой от дворянина Молчанова Михайла… За царскою печатью… — откровенно усмехнулся он. — «Царя… Димитрия Ивановича», сказывал Молчанов.
— Добро, добро, — как бы не заметив усмешку, приветливо проговорил князь, развернул грамоту и бегло в нее заглянул. — Честь буду ее после. Пока гостем будешь. Поешь, попей с нами да повеселись. — И Шаховской повел своего посетителя в палату.
Шел пир честной своим чередом. Под конец слуги разводили и разносили гостей на отдых по горницам и бокоушам обширного княжеского дома.