Сидел черный, мрачный человек лет сорока пяти, богатырь с виду; голос густой, как из бочки. Возле него притулился паренек лет десяти, худенький, печальный. И еще старик лет шестидесяти, горбун. Богатырь гудит:
— Слушай, сосед, про кручину мою. Ты в отъезде был, и все без тебя свершилося. Дарьюшка моя побрела на Москву-реку бельишко сполоснуть. Застудилась там, занедужилась; к утру вся в огневице, обеспамятовала. Что тут будешь делать? Бабка Ульяна приплелась, зачала наговорами да травами пользовать. Ванятка — сам не свой!
Мальчик заплакал.
— Не плачь, Ванятка! Слезами горю не помочь! — говорит жалостливо горбун.
Отец погладил сына по головке, сам смахнул рукой набежавшую слезу и продолжал:
— На другой день приказ пришел нашей стрелецкой сотне — в Богородское на несколько ден идти, на ученье ратное. Экое горе! Оставил я Дарьюшку недужную, Ванятку да избу на бабку Ульяну. А сколь любил я свою Дарьюшку, сколь любил! Души в ей не чаял! Чтобы бить — да никогда, ни боже мой! Во-первых, нельзя мне бить. Сам зришь, ежели стукну, — стрелец задумчиво поглядел на свой кулачище, — ну, тогда аминь, значит; могила верная! Второе дело: Дарьюшка да Ванятка и боле нет никого у меня на белом свете. Обидеть их мне непереносно.
Богатырь глубоко вздохнул.
— Уехал я в Богородское. Через шесть ден возвернулся. А дома Дарьюшка во гробу лежит, жена моя ненаглядная! Схоронил ее. Вот и живу, прозябаю, горе мыкаю!
Стрелец сжал кулачищи, стиснул зубы, да так, что скулы дрогнули.
— Как вспомяну, что тогда меня кобель сопатой, Мишка Воскобойников, сотник наш, до дому не отпущал из Богородского на время хоть недолгое… Как вспомяну, так бы и разодрал его, вражину… Да и иных прочих… Много от их окаянства… Может, скоро гилевщиков воевать двинемся… Подумаю еще, за кого стоять.
Горбун тихо сказал, озираясь на Ерему и Олешку:
— Ты, Кузьмич, поопасись на слова, а то лиха не избудешь. Все мы под богом ходим. Токмо ходи да оглядывайся, нет ли близ тебя ока царского!
Ерема с Олешкой вымылись и ушли. Стуча клюкой по дороге, Ерема говорил поводырю:
— Чуешь, Олешка, как кипит все, как полыхает! Мне по сердцу пришелся камаринский мужик. Стрелец-вдовец за царя Шуйского не хочет биться. И так везде. Две разны дороги идут; наша — за народ простой.
Пошли странники на Варварку. Нашли хоромы окольничего Матвеева, за деревянными дубовыми палями, одна к другой впритык пригнанными. Стоит терем со светелкой, разные службы кругом. Строен из толстого кондового леса, при деде Матвеева.
Один из холопов пошел докладывать:
— Спрашивает тебя, боярин, слепец из Троице-Сергиевой лавры. Сказывал он: примай странника.
То были условные слова между Шаховским и Матвеевым.
Вскоре Ерему привели в низкую палату. Обшита дубовыми досками. В переднем углу — киот с иконами в богатых ризах, паникадила. Лавки с бархатными малиновыми полавочниками. В кресле, за дубовым столом, сидел окольничий. Знал, что не простого слепца принимает, а то не пустил бы Ерему в палату.
Матвееву лет тридцать пять. Русые кудрявые волосы, небольшая бородка, пронизывающие карие глаза. Лицо умное, решительное.
— Здрав буди, боярин! — низко поклонился Ерема.
Тот благосклонно поглядел:
— Здорово, молодец! Седай да прозревай! Я чаю, доподлинного слепца князь Шаховской не пошлет ко мне.
— Прозрел, боярин! — засмеялся Ерема. — Получай грамоту от князя!
Прочтя ее, Матвеев не сразу ответил.
— Слушай! Что скажу тебе, на ус наматывай и с уст в уста передашь. Грамоту писать не стану — дело опасное. Ворогу попасть может. В Кремле бываю, приглядываюсь, прислушиваюсь. Царь наш не весьма крепко на престоле сидит. Знать, тяжела ему шапка Мономаха. Хоть и хитер, и лукав, и пронырлив сей царь, да чует сердце-вещун: долго не усидеть ему. Должно, и сам он думу такую думает. Вот и лютует.
— Истинно, боярин, сказываешь, что лютует. Когда до тебя добирался, сколь я гиблого народу, мертвяков встречал! Страшные дела деются!
— Во, во! Страх у него перед Димитрием. Снова смута поднимается. Судьям неправедным да заплечным мастерам делов, ох, много! Избы пытошны забиты людьми, волокут туда и правых и виноватых. Хватай не хватай, всех гилевщиков не переведешь! Москва будто бочка с порохом. Того и гляди — взорвет!
Окольничий решительно сказал, как отрубил:
— Не гож он нам. — Помолчал, собираясь с мыслями. — Тянет руку старого, родовитого боярства, вотчинного. А боярам неродовитым, да дворянам, да детям боярским как быть? Вотчинник богат, в силе великой, людишек из поместий дворянских к себе в вотчину сманивает. Людишки бегут, в нетях обретаются, малых помещиков не слушаются, волком глядят. Того и жди, что засапожник[34] в спину примешь. Нам царь нужен, чтобы за всех стоял да землю по справедливости за службу верстал. А мужики да холопы снова, скажу, избаловались, испаскудились. Вот их через царя, через думу боярскую и потребно крепить за помещиком.