Жоэль нахмурился.
— Значит, вы, старый солдат, предлагаете мне совершить подобную подлость?
— Я предлагаю, не теряя ни минуты, ехать к воротам Сент-Оноре, покинуть Париж и вернуться в Бретань, где вас не будут разыскивать.
— Не может быть, чтобы вы говорили серьезно, иначе от последствий нанесенного мне оскорбления вас мог бы защитить только возраст.
— Упрямый мальчишка! — топнул ногой трактирщик. — Неужели вас ничто не привязывает к жизни? Разве вы никого не любите в этом мире?
— О! — прервал Жоэль, охваченный внезапно нахлынувшими чувствами. — С вашей стороны жестоко заставлять человека выбирать между любовью и долгом. Больше ни слова, — добавил он, властно взмахнув рукой. — Прощайте!
— Нет, — возразил старый сержант, становясь на пути у юноши, — вы не сделаете подобной глупости. Вы никуда не пойдете — я не позволю! Дело в том, что вы мне чертовски нравитесь, — продолжал ветеран, причем его суровые лицо и голос заметно смягчились. — Вы могли бы быть моим сыном. Мы встретились только три дня назад, но у меня такое чувство, будто мы провоевали вместе целую кампанию. Вы совсем как старый служака, ибо довольны всем — вином, мясом, хлебом, слугой и хозяином. У вас первоклассное здоровье и отличный аппетит. К тому же вы фехтуете, как профессионал! И вы хотите все это похоронить в тюрьме и кончить жизнь на плахе за убийство никчемного пьяницы, который даже своему трактирщику остался должен за выпивку! Я возражаю против этого! И перестаньте испытывать мое терпение! Черт побери! У меня появляется желание снять с крюка свою рапиру и приколоть вас к стене, чтобы не дать совершить глупость, которую считаю просто самоубийством.
Этот своеобразный способ предотвращения самоубийства вызвал у Жоэля улыбку.
— Хозяин, — сказал он, — вы честный человек и простите меня за то, что я поднял на вас руку, ибо ваше упрямство вынуждает меня к этому.
В тот же момент Жоэль схватил старика за ворот и, оттащив от дверного проема, дал ему искусную подножку, продемонстрировав тем самым высокую степень развития в Бель-Иле благородного искусства борьбы. В результате ветеран Рокруа очутился на полу с такой быстротой, что ощутил боль в каждой косточке.
— Извините, старина, — сказал Жоэль, — но у меня не оставалось иного выхода. — И, перепрыгнув через ошеломленного трактирщика, он вышел из дома.
Тем временем господин де Ларейни проводил время в Шатле, читая и выслушивая полицейские рапорты. У него было серьезное и честное лицо, судейский парик отлично подходил к его широкому лбу, во взгляде светились прямодушие и энергия.
Министр был поглощен делами, когда вошел пристав и шепнул ему несколько слов.
— Ага! — с удовлетворением воскликнул магистрат. — Так его наконец поймали! Отлично! Введите его сюда.
Через несколько минут в кабинете появился Фрике, сопровождаемый офицером и шестью стрелками. Вздернув нос и снисходительно улыбаясь, наш герой отвесил поклон и открыл рот, чтобы сделать магистрату приготовленный по дороге комплимент — поздравить его с возможностью отпустить на свободу человека с таким блистательным будущим. Но чиновник не дал ему времени на это.
— Послушайте, Сен-Жан, — с изумлением спросил он офицера, — кого это вы сюда привели?
— Того, монсеньер, кого вы нам велели схватить, — последовал ответ.
— Вы что, спятили? — осведомился шеф полиции, пожав плечами. — Неужели вы не могли свериться с описаниями, которые дата нам все опрошенные свидетели? Смотрите сами! — Он взял со стола бумагу. — Рост — шесть футов, сложение — геркулесовское, одежда — бретонского поселянина…
— Но, монсеньер, — запротестовал офицер, — мы взяли этого человека в той гостинице и в той комнате, где, как нам сообщили, остановился преступник. Я тщательно допросил его и этот коротышка заявил, что он — тот, кого мы ищем.
— Нельзя же верить простому заявлению!
— Почему, монсеньер, если арестованный сам признается…
— Да, чтобы сбить вас со следа! Мэтр Сен-Жан, вы лишились головы, подобно вашему тезке![41] Вы болван, позволивший себя одурачить! За это вас следует…
Взбешенный глава полиции обернулся к Фрике, хладнокровно развалившемуся на стуле.
— Послушайте, что вы здесь делаете? — грубо рявкнул он.
— Жду, когда ваша милость кончит беседовать с этим офицером на непонятные мне темы. По-моему, вы обвиняете беднягу в том, что он совершил промах. Но уверяю вашу милость, это не соответствует действительности, ибо я — тот человек, о котором король, несомненно, говорил вам.
— Я действительно выполняю приказ его величества, но описание не соответствует…
— Плевать на описание! — нетерпеливо воскликнул маленький парижанин. — Во мне нет шести футов росту, но что в конце концов значат дюйм или два? Что касается одежды, принятой на моей родине, то я сменил ее на эту, дабы усилить достоинства, данные мне самой природой.
— Значит, вы утверждаете, что вы…
— Что я — это я? Не только утверждаю, но и горжусь этим!
— Возможно ли это? — пробормотал Ларейни, беспокойно ерзая на стуле. — Какой закоренелый негодяй! Он еще хвастает содеянным!
— Конечно! Я ведь не начинал свою карьеру, как военный инженер. Но подождите, монсеньор, покуда я добьюсь большего, и у вас от удивления глаза вылезут на полный учености лоб!
Шеф королевской полиции обернулся к приставу.
— Книга для записи показаний и полицейские сержанты на месте?
— Да, монсеньер.
— Пусть сержанты войдут.
Когда последние появились в комнате, министр продолжил:
— Писарь, приготовьтесь записать показания этого человека. Сержанты, станьте позади него, теперь он под вашей охраной.
Фрике с удивлением воззрился на говорившего и вновь прибывших.
— Это еще что — в какую игру вы играете? Показания, писарь, сержанты… Чтоб мне сдохнуть, если я хоть что-нибудь понимаю!
— Обвиняемый, — сурово начал чиновник, — вы признаете, что злостно и преднамеренно нарушили эдикты, провозглашенные нашим государем, королем?..
Теперь пришла очередь Фрике подскочить на стуле.
— Эдикты? Какие эдикты? Мне снится сон, или у вашей милости солнечный удар?
— Эдикты, касающиеся дуэлей, — продолжал Ларейни, — с помощью усердия покойного кардинала Ришелье разрешенные и подписанные горячо оплакиваемым королем Людовиком XIII и продленные ныне царствующим монархом…
— Не знаю я ничего ни о каких эдиктах, — пробормотал маленький парижанин, воздев руки.
— …Скрестив шпаги в королевском владении, Сен-Жерменском лесу, с виконтом де Брежи, капралом королевских мушкетеров, которого невозможно преследовать по суду, ибо в результате этого мятежного деяния он был убит в поединке.
Фрике громко вскрикнул — наконец-то он все понял! Отряд солдат доставил его к министру, потому что он обвинялся в нарушении эдиктов и убийстве, и должен был попасть в тюрьму вместо своего друга Жоэля из Локмариа.
Не обратив внимания на вызванный им ужас, магистрат продолжал:
— Следовательно, вам придется предстать перед полицейским трибуналом, специально учрежденным для наказания тех, кто нарушает законы королевства и волю короля. — Сделав паузу, чтобы дать слушателю время осознать смысл его речи, он торжественно продолжил: — Преступления подобного рода влекут за собой наказание, не меньшее, чем смертный приговор…
Несмотря на свою храбрость, парижанин опустился на стул — у него подкосились ноги. В тумане, застилавшем глаза, ему представилось смутное видение палача с топором и плахой.
— Если только, — закончил Ларейни, — король не помилует вас, в чем я очень сомневаюсь, видя вашу отвратительную жестокость.
Фрике схватил себя за шею, ощущавшую холод, подобный прикосновению стального лезвия.
— Вам придется подписать признание, если только вы в самом деле совершили это преступление. Потому что вы могли договориться с настоящим преступником ввести правосудие в заблуждение, чтобы дать ему время бежать за границу.
41
Фамилия Сен-Жан означает «Святой Иоанн». Ларейни имеет в виду Иоанна Крестителя, которому отрубили голову по приказу тетрарха Ирода Антипы.