— Д-да… — прошептала растерянная Фекла. Она поняла, что это была Дионисия, рабыня Филиппа патриция, которую многие считали то колдуньей, то простой сумасшедшей. Дионисия всегда, в любую погоду, ходила босой. Босоногой она была и сейчас.
Дионисия вдруг прижала ладонь к груди Феклы. Та вскрикнула от неожиданной боли.
— Ну вот, если он сделает, как я прошу, то я скажу Салому — пусть меня крестит, — молвила Дионисия. — Только ты будешь со мной, хорошо? Я при нем раздеваться не стану, парням веры нет, они собой не владеют, коли страсть обуяет. Ты в диакониссы готовишься, вот ты мне и поможешь.
— Х-хорошо… — проговорила Фекла и добавила: — Если жива буду.
У входа в церковь раздалось ржание и собачий лай.
— О, вот и Саломушка, — удивленно подняла брови босоногая девица.
— Дионисия! — радостно закричав, подбежал к ним Салом. — Ох, госпожа Макрина! — воскликнул он, увидев сероглазую девушку и остановился в смущении.
— Саломушка, родной, не говори, не говори Кесарию! — умоляюще протянула руки к нему Фекла-Макрина. — Я знаю, что он приехал! Не говори! Я здесь, в церковной келье спрячусь!
— Госпожа Эммелия идет, а с ней госпожа Нонна и моя матушка! — зашептал Салом. — Нельзя, чтобы матушка Дионисию увидела…
— А Нонна — меня, — печально добавила Фекла-Макрина.
— Нас с тобой, подруга, колдуньями считают, — похлопала ее по плечу Дионисия.
— Хватит болтать, прячьтесь! — шепотом закричал Салом и почти затолкал обоих новоиспеченных подруг под алтарь. — Урания, лежать!
Огромная собака легла на пороге храма.
Салом опустился на колени и приклонил лицо к земле, молясь.
— Мы зайдем в церковь, поклонимся святым Сорока Мученикам, мы давно собирались, правда, Мирьям? — раздался голос Нонны.
— Ах, там Салом… Молится… — проговорила Эммелия. — И псина его страшная на пороге… Саломушка, отгони псину свою, дитя мое!
Но Салом не слышал. Он в который раз громко произносил, закрыв глаза и склонив лицо к коленям:
— Он молится, — сказала серьезно Мирьям с сирийским акцентом. — Ху шавра тава.[151]
— Он очень набожный мальчик, — вздохнула Нонна.
— Хоть бы его Сорок Мучеников от этой колдуньи отвели… — проговорила Мирьям.
— Мирьям, ты не права, Дионисия его тогда исцелила, когда он при смерти был… — с упреком сказала Нонна и добавила: — Хорошо, что Макрина в Понте, слава святым мученикам!
— Да, она еще нескоро приедет… — произнесла Эммелия. — Ну, раз в церковь сейчас у нас зайти не получится, то придется мне, Нонна, рассказать тебе правду прямо сейчас. Пойдем к нам в дом — ты увидишь своего младшего сына!
— Кесарий приехал? — всплеснула руками маленькая диаконисса.
— Он самый!
— Ох, слава святым мученикам, бежим же к нему! — всплеснула руками Нонна и несколько раз перекрестилась на алтарь, видневшийся в глубине церкви.
— Ушли, — прошептал Салом, поднимая голову. — Теперь прячьтесь в келье, я вам еды вечером принесу, когда стемнеет, а вода там есть.
…Когда тяжелая дверь кельи под самой крышей была закрыта на два засова изнутри, девушки одновременно опустились на деревянную лавку. В окно заглядывал большой каштан.
— Почему тебя все Макрина зовут, раз ты Фекла? — спросила Дионисия, нарушив тишину.
— После того, как Платон утонул… — сказала Фекла. — Вернее, у меня всегда было два имени… Макрина — в честь бабушки. Она с дедушкой во время гонений в лесу в землянке жила. А второго дедушку, маминого папу, во время гонений казнили.
— Потерял твой Тесей тебя, Ариадна… тогда Бог тебя найдет, это всегда так бывает… — проговорила Дионисия. — Что это у тебя тут? Сундук? Ну-ка, откроем… Да тут хитоны белые, словно крещальные! Один мне, а другой тебе. Тебе вон, как раз переодеться надо… посмотри, как хитон замарался.