— Кесарий, но ты же сам написал мне письмо, — слабый голос Василия стал стальным.
— Написал письмо? — с улыбкой переспросил Кесарий, кидая быстрый вопросительный взгляд на бывшего чтеца. Тот умоляюще прижал к груди обе руки и своротил на землю огромное блюдо с виноградом, сливами и персиками. Пока рабы устанавливали его на место, Кесарий невозмутимо продолжал:
— Неужели ты не можешь различить, где шуточное письмо, а где серьезное? Я, право, думал, Василий, что ты уже настолько освоился в политике и общественной жизни, что тебя трудно провести.
— Кесарий, это не было шуткой, — четко и раздельно проговорил пресвитер. — Теперь ты решил пойти на попятный?
— Василий, это было шуткой, — в тон ему ответил архиатр. — Просто ты не понимаешь шуток.
Сказав это, Кесарий покровительственно улыбнулся.
Рира, стиснув серебряный кубок, мелкими глотками пил холодную родниковую воду. Его взгляд лихорадящего человека метался из стороны в сторону, не в силах остановиться ни на старшем брате, ни на Кесарии.
Василий молчал, терзая теперь уже лист базилика. Когда от него уже ничего не осталось, а горьковатый запах наполнил все кругом, он промолвил:
— Жаль. Очень жаль. Я рассчитывал на тебя и на Григория, Кесарий.
— Рассчитывай на Григу, коли он дает тебе эту возможность, друг мой, — ответил Кесарий, улыбаясь, — а на меня рассчитывай не более, чем я — на тебя.
— Твой брат болеет за церковь, Кесарий! — звонко выкрикнул Василий. Его впалые щеки порозовели.
— Он болеет, да, — кивнул Кесарий. — Болеет — после ваших подвигов в Понте. Так себе желудок постами испортил, что не восстановить никак.
— Я тоже болен, Кесарий, — ответил Василий тихо. — Впрочем, ты здоров, тебе этого не понять.
— Да, действительно, не понять, — кивнул Кесарий. — Так что закончим этот разговор.
Рира судорожно вздохнул, откусил кусок лепешки и вдруг заорал:
— Митте! Югула! Василий, это за тобой! Хок хабет!
Огромная рыжая собака прыгнула, перелетев через стол, но не на пресвитера, а прямо на грудь Кесарию, и стала лизать его лицо огромным розовым языком.
— Урания! — воскликнул архиатр, не уклоняясь от собачьих ласк и обнимая псину. — Афродита Урания! Моя умная собачка!
— Югула! Урания, югула! Толле! Леге! Митте! — бесновался Рира, указывая Урании в сторону Василия.
На его плечо вдруг легла тяжелая рука.
— Что это ты брата собаками травишь? Нехорошо это, — раздался строгий голос.
— Ахи! — вскакивая, радостно закричал Кесарий. — Шлама, ахи![153]
И он заключил в свои крепкие объятия высокого черноволосого молодого человека в простой одежде.
— Шлама, ахи! Шлам анта? Лахэк анта хаййаик бе Рум хадта? [154]— радостно отвечал ему тот.
— Мехалек хаййя хамека! Элла лукдам эмар ли-шлам анта? Шлама эмак ва-эми? Шлмата энэйн?[155] — быстро и весело говорил Кесарий.
— Что здесь происходит? Что это за варварский язык? — спросил медленно Василий.
— Сирийский, — небрежно ответил Рира. — Его еще арамейским называют.
— Это же Абсалом! — добавил, смеясь, Навкратий. — Ты его, что, не узнал?
Высокий сириец тем временем продолжал говорить, отвечая Кесарию:
— Ин. Йа эвнан лак реббат, ахи… — он вздохнул[156].
— Садись к нам, Салом! — сказал Кесарий уже по-гречески.
— Да, Саломушка, давай, присаживайся к нам! — весело поддержал его Навкратий.
— Это мой брат, Абсалом, — сказал Кесарий, обращаясь к Василию. — Разве ты не помнишь?
— Они с Абсаломом, как мы с Хрисафом! — заметил Навкратий. — Молочные братья.
— Я знаю Абсалома, — кивнул Василий.
— Матушка! — воскликнул Кесарий, стремительно вставая из-за стола.
Он обнял и расцеловал маленькую диакониссу, а потом расцеловал кормилицу и спутницу-рабыню Нонны Мирьям. После взаимных сыновних и материнских нежностей Нонна с рабыней отошли к Эммелии, а Кесарий вернулся к столу, еще раз настойчиво позвав с собой Салома.
Салом осторожно сел к столу, теребя в смущении бороду. Эммелия уже распорядилась — ему тоже подали курицу с оливками.
— Абсалом, ты, несомненно, грамотен. Ты бы мог стать чтецом, — сказал вдруг Василий. — Нам нужен чтец.
Салом невесело улыбнулся и покачал головой.
— Перестань, Василий, — вдруг резко одернул брата Навкратий с такой интонацией, что на лице пресвитера впервые за весь вечер появилась тень смущения.
155
Жизнь идет своим чередом. Но скажи мне лучше ты — как твои дела? Как твоя мать и моя мать? Здоровы ли они? (сир., арамейск.).