— Хозяин, не горячись, — подал голос Хрисафий. — Ты же сам говорил, что после этого познал суетность атлетических ристалищ. Тем более, что лучше претерпеть несправедливость, чем ее сотворить самому, как знает всякий философ.
— Как это ты не продал свое имение и не пообещал городскому совету перестроить старый гимнасий! — заметил Рира. — Нет у тебя агонального духа, чтобы сражаться до конца!
— Это имение Макрины, ты что, как бы я его продал? — серьезно и удивленно проговорил Навкратий.
— Ну да, она за ним следит, налоги кесарские платит, а ты в лесу сидишь, — сказал Рира.
— Все философы, как один, признают, что атлетические занятия бесполезны, — тихо и твердо произнес Василий. — И из врачей никто этого не похвалит. Правда же, Кесарий? Но объединение церкви — наша насущная задача, и вот что я еще скажу…
— Ты, Василий, лучше бы поел, а не строил планы завоевания Каппадокии и всей ойкумены, — перебил брата Навкратий, не дав ответить столичному архиатру.
— Я ем, — кратко отвечал ему тощий пресвитер.
— Василий, а ты ешь акриды? — вдруг поинтересовался заскучавший было Рира. — Я бы наловил их тебе! Это очень постно — жуков всяких вкушать.
От неожиданности Крат закашлялся и отвернулся от стола, силясь проглотить то, что было у него во рту.
— Григорий, я уже объяснял тебе не раз, что акриды — это не жуки. Это сладкие медовые лепешки, — с достоинством ответил Василий.
— Ха-ха-ха! — закричал ритор. — Кто же, по-твоему, пек Предтече эти лепешки в пустыне? Мама ему, думаешь, приносила, как нашему Крату? Как ты считаешь, Кесарий?
— Отчего же ты, Василий, думаешь, что Предтеча не мог питаться сушеными акридами? — поинтересовался Кесарий.
— Потому, что это нечеловеческая пища. Это ошибка переписчика, — начал разъяснять Василий. [159]
— Хитро ты вывернулся, Василий — лишь бы саранчу не есть! — захохотал Крат.
— Где бы нам найти такого переписчика и заслать его в стан к арианам, чтобы без йоты «омиусиос»[160] писали? Тогда бы церковный раскол прекратился бы, наконец! — мечтательно вздохнул Рира.
— Церковный раскол иначе надо преодолевать, — резко ответил Василий.
— А как? — с простодушным видом вопросил ритор.
— Будешь помогать мне в делах церковных — поймешь! — отрезал Василий.
— Кстати, кочевые племена в пустынях до сих пор едят сушеную саранчу, — продолжал Кесарий, как ни в чем не бывало. — Мой друг Мина, египтянин, с которым мы вместе учились в Александрии, мне рассказывал — а он видел это сам.
— Видишь, Василий? Своими глазами люди видели! — с несказанным удовольствием произнес Рира. — А ты уже и в Писании ошибки искать начал. Возгордился ты — и падешь, словно Вавилон, падением великим…
Василий открыл рот, но его ответу не суждено было прозвучать.
По тихому ночному саду разнесся шум и гомон, точно в имении Эммелии внезапно разместился восточный базар средних размеров.
— Что это такое, сын мой? — спросила гневно она сама, словно выросшая внезапно у пиршественного стола, указывая на толпу людей в полосатых грязных хитонах, весело располагающихся перед домом на цветочных клумбах, где еще утром рабы проводили тщательную прополку. — Ты снова объединяешь церковь? Это ты их позвал?
Рира закатился хохотом и откинулся на подушки. Навкратий с философским видом опираясь на стол, по-прежнему продолжал спокойно отправлять в рот одну маслину за другой. Кесарий быстро встал и, присмотревшись к толпе оборванцев в полосатых хитонах, сказал:
— Это сирийцы. Не волнуйтесь, тетя Эммелия, я сейчас расспрошу, что им надо.
— Как их только рабы-привратники пропустили, интересно? — заметил задумчиво Навкратий.
— С такими хозяевами — что уж от рабов ожидать! — в сердцах прорекла Эммелия. — Лентяи! Макрина на вас трудится, а вы живете в свое удовольствие — что первый, что второй, что третий!
— Макрине Ватрахион помогает, мама, — сказал Рира, целуя разгневанную Геру.
— От нее он только и может чему-то полезному научиться! — оттолкнула Гера-Эммелия несчастного Риру, как малютку Гермеса.
— Да, бриться она его тоже научит, как только время придет, — заметил Василий не без сарказма.
— Что у меня за дети! — вздохнула несчастная вдова.
— Усынови Кесария, мама? — предложил Рира. — Он бы тебя радовал ежечасно.
— С удовольствием! — ответила ему Эммелия, сделав такое движение, словно хотела дать сыну подзатыльник, но сдержала руку на полпути.
— Вот он идет, скорый на ногу и язык Гермес-истолкователь! — сказал Крат. — Ну, что скажешь, Кесарий?
160
Омиусиос — «подобосущный» — арианский термин по отношению к Богу Сыну, позволяющий считать Его «вторым Богом по Первом (то есть Отце)». Никейское исповедание называет Бога Сына «омоусиос» — «единосущный». Эти греческие слова, действительно, расходятся на одну только букву «йота».