— Отпусти моего брата, ты!
— А он тебе не брат, Севастион! У вас отцы разные!
— Вон пошел отсюда, слышал? Он мне самый что ни на есть брат!
— И Севастиан мне старший брат!
— Ну беги, жалуйся ему! Севастиону своему!
— Он Севастиан, это я Севастион, понял? Он в соседнем зале, понял? И вообще, он будет на следующей неделе в церкви мученика Анфима Исайю пророка читать. Так пресвитер Пистифор сказал.
— Ну и не хвастай.
— А у каппадокийца «ихтюс» на груди! Видишь, рыбка серебряная? Не то что ваши дельфины!
— Он христианин!
— Смотри, каппадокиец левый нижний опять взял! Спорим, он олимпионик?
— Спорим, у него шрам от копья? Спорим, он на войне с персами был?
— А вот пойди, спроси!
Мяч, просвистев над головой Кесария, вылетел в окно.
— Не отбил, — весело сказал константинопольский архиатр. — Хорошая подача!
— Вот так-то, — сказал Каллист. — Рост — не всегда преимущество. Жаль, нас только двое — в «треугольник»[22] нельзя сыграть.
— Позовем Митродора? — предложил Кесарий, ища глазами другой мяч.
— Да ну его, — махнул Каллист рукой. — Сделаем перерыв, пока раб мяч принесет. Что ты там про Гиппократа говорил?
— Что его система неправильна. И Асклепиад это вполне убедительно доказал.
— То, что Великий Вифинец недолюбливал Гиппократа, всегда заставляло меня сомневаться в правильности е г о системы, — заметил Каллист, беря с подноса у раба кубок с напитком.
— Недолюбливал? Мягко сказано, — неожиданно оживился Кесарий, протягивая руку за смоквами. — Знаешь, как он называл его учение? «Фанату мелетен» — «Размышление о смерти» — ни больше, ни меньше!
— Он высмеивал тех, кто придерживается учения о жидкостях тела, то есть гуморальной философии — нахмурился Каллист. — «Фанату мелетен», учение о смерти — цель любой настоящей философии. А он высмеял врачей, считая, что они, философствующие о четырех жидкостях человеческого тела, как учил Гиппократ, не о здоровье философствуют, а о смерти! Вот мне совсем не по сердцу такое зубоскальство.
— А те слова, что, дескать, «природа — врач болезни», как древний «фессалиец, рожденный на Косе»[23] любил повторять, Асклепиад великолепно опроверг в своих «Комментариях на Афоризмы Гиппократа». Он пишет, что излечивает только врач, а природа может действовать на болезнь и вредно, и благотворно. Я считаю, что он прав. Врач — человек, который желает выздоровления больному и сострадает ему, а природа никому не сострадает, да и не может. Она в вечном беспечальном круговороте, как говорил еще Гераклит. Не надо ставить ее выше человеческого милующего сердца!
В запальчивости Кесарий повысил голос.
— Да я и не спорю с этим, — сказал Каллист. — Но всякая болезнь должна пройти все стадии, прежде чем разрешиться. Нельзя оборвать ее на середине! В этом Асклепиад совершенно неправ.
Но Кесарий был совершенно не расположен спорить. Он уже стал по-прежнему сдержан и немного грустен.
— Мы так стремительно побежали спасать Митродора от грозящих ему судорог, что и не успели толком поговорить. Ты надолго в Никомедию? — продолжил сторонник Гиппократа.
— Хотелось бы остаться на неделю. Я потом тебе все объясню…Позволишь воспользоваться твоим гостеприимством?
— О чем ты спрашиваешь! После всего того, что ты для меня сделал…
Кесарий болезненно нахмурился.
— Оставь это.
— Вот ваш мяч, дядя! — раздался мальчишеский голосок. Перед ними стоял худенький черноволосый мальчик. Каллист узнал в нем хозяина мохнатого пса. На его шее был надет болтающийся на грубой льняной нитке медный, простой работы дельфин. Мальчик протягивал мяч Кесарию. Тот взял его, потрепал ребенка по щеке.
— Спасибо, дитя мое.
Из-за статуи Асклепия вынырнул второй мальчик, поменьше ростом, коренастый и русоволосый и подошел к первому. На его шее тоже был дельфин.
— Дельфос-адельфос[24], — пошутил Кесарий. — Вы — братья?
— Да, у нас еще есть старший брат Севастиан. Он уже крестился.
— Он чтецом недавно стал. Он уже совсем взрослый.
— И еще у нас есть маленькая сестра, Поликсена. Она месяц назад родилась.
— Его Поликсений зовут, а сестричку — Поликсена. А меня — Севастион.
Черноволосый мальчик не сводил с Кесария глаз.
— А у нас такая игра есть, — сказал он. — Мы бросаем мяч и называем имена севастийских мучеников, все сорок. Кто собьется или мяч уронит, тот проиграл!
— Вот как! — удивился Кесарий. — И ты все сорок имен знаешь?
— Конечно! — бодро начал черноволосый. — Кирион, Кандид, Домн…