— Вот здесь, — сказал Крат и широко перекрестился на статую Доброго Пастыря, стоящую над входом в обширную усыпальницу из мрамора.
Кесарий ступил за ним под прохладные своды. Хрисафий зажег свечи и начал негромко читать: «Блаженны непорочные, в путь ходящии в Законе Господне…»
— Аллилуиа, — ответили Кесарий и Навкратий.
Кесарий принял из рук Хрисафия свечу и поставил ее на плиту из белого с алыми прожилками мрамора, на которой было выбито: «Макрина, чадо Христово, лет ей было восемьдесят семь». Кесарий опустился на колени, прижался лбом к холодному мрамору и так долго стоял, пока Навкратий зажигал светильники над маленьким надгробием, на котором сидел мраморный кудрявый мальчик лет двенадцати, внимательно читающий свиток со словами: «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?»
21. О том, когда трибун должен пасть на свой меч
Трофим в палатке деловито перебирал медицинское снаряжение хозяина и прислушивался к боевым кличам снаружи.
— Вот оно как должно быть, Агрипп, — пояснял он другому, новенькому, рабу, старательно чистящему большой медный таз для кровопусканий. — Мы здесь, думаешь, для чего? Мы, значит, служим здесь, в архиатрии Сирийского легиона. Как только раненых, значит, сюда приносить начнут, тут, знамо дело, и наша расторопность понадобится.
— Кто ж тебе их сюда понесет, раненых-то? — ухмыльнулся его собеседник, названный Агриппом. — Сами только ежели доползут… да и то весьма для меня это сомнительно.
— Вот ты и не понимаешь ничего, — покровительственным тоном продолжал Трофим. — В легионе ведь как устроено? В каждой когорте есть несколько воинов, которые простым лекарским вещам обучены и при себе имеют снадобья, нехитрые, но все ж, и для перевязки тоже ткань. Дело нужное, при ранениях много перевязочных средств не бывает. Этих воинов зовут «медики». Ежели товарища ранят, то они тут же на поле боя и окажут помощь ему, болезному, и к своим оттащат, вот к нашим палаткам, в тыл.
— Ну, будут они еще кого-то тут таскать, когда такая драка идет, головы с плеч летят, мечи свистят и кони с ума сходят, упавших топчут, добивают своих седоков бывших. Ух, страсти там какие творятся, Трофим! А всего лишь на маленький отряд, говорят, наткнулись. На разведку ихнюю, Британского легиона. Что ж будет, когда легион на легион пойдет… ох, пропала моя головушка… а твой господин где?
— Замолчи, не береди душу, — отрезал Трофим. — Где ему надо, там и есть…
— Как начнут они друг друга убивать, никто никого никуда и не потащит, раненый — значит, помирай, нет тебе улыбки от Тюхе-судьбины, — продолжал Агрипп. — Человек человеку волк.
— Это тебе — волк, и Плавту твоему, вомолоху, а для меня и для Сенеки, римского мудреца и учителя императора, человек есть нечто божественное. Это он так своему ученику Луцилию писал, — неспешно, с лидийским говорком, произнес Трофим.
Агрипп примолк, и в наступившей тишине Трофим как бы мимоходом разъяснил:
— Мой господин вечерами изволит мудреца Сенеку на латинском наречии читать, он им владеет в совершенстве. А я подле господина — одежду чищу, вещи укладываю, все, что для похода надо, проверяю — на месте ли. Так порой он, Кесарий архиатр, мне и зачтет что-нибудь по-латыни, навроде: «Homo sacra res homini»[169], а потом и переведет… так занимательно. Очень он образованный, хозяин-то мой.
Трофим вздохнул и тревожно начал всматриваться вперед, туда, где между холмов конница и пехота Британского и Сирийского легионов схватились в малой, испытывающей силы стычке.
— А к тому ж, — добавил Трофим, будто вспомнив что-то, — по приказу императора от давних времен за спасение раненых легионеров золотом платят.
— А, ну это тогда понятно, — закивал Агрипп. — Так где ж Кесарий архиатр? Того и гляди кого-нибудь из важных чинов ранят, а его нет… только этот… молоденький… Феодим… вон, не знает, куда руки девать, стоит, трясется.
Юный помощник архиатра словно услышал разговор рабов и покрылся яркими красными пятнами. Он мерил нервными широкими шагами площадку перед палатками, явно не зная, что ему сейчас следует делать в отсутствие Кесария.
— Кесарий врач на передовой, где ж ему еще быть-то! Воевать изволит! — заявил Трофим. — Не в тылах же отсиживаться. Как Махаон гомеровский, сражается… не приведи Геракл, конца ему Махаоновского![170]
Феодим, прислушиваясь к речам Трофима, завистливо вздохнул. Ему тоже хотелось вскочить на своего оседланного коня, но архиатр запретил ему покидать палатки для раненых и вообще поручил ему всю врачебную работу, пока он будет участвовать в сражении. Но никакой врачебной работы пока не было, как и раненых, и несчастный Феодим тосковал, обреченный слушать рабскую болтовню.
169
Человек для (другого) человека есть нечто божественное. См.: