— Кесарий! — бросился к нему Каллист, обнимая, и тот вскрикнул от боли.
— Что с тобой, друг мой? — встревожено спросил тот.
Кесарий тяжело опустился на пиршественное ложе и скинул расшитый дорогой плащ. Весь хитон справа был пропитан кровью.
— Рана открылась, — сказал он хрипло. — Римские братания с императором…
И он тихо ругнулся по-каппадокийски, а потом сполз на ложе, теряя сознание.
— Кесарий врач! — закричали юноши, вместе с Каллистом подхватывая его и неся в иатрейон.
— Ну, вот еще, на руках носить будете, — пробормотал тот устало, но стараясь быть веселым. — Ничего, заживет — зато мы остаемся в нашем доме, и все будет почти по-прежнему. Мальчики получат образование, тебе, Каллист, попробуем вернуть имение — император вполне склонен на такие поступки, насколько я могу судить. И Салома у папаши из рабства выкупим и в императорские гиппиатры устроим…
Его уложили в наспех приготовленную Трофимом прохладную ванну.
— Нет, пусть перевязывает Фессал, — потребовал Кесарий. — Надо учиться на своих. Давай, давай, не бойся. Клади кровоостанавливающий бальзам… так…
— Кесарий, там надо зашивать, — шепнул Каллист.
— Да? — недовольно переспросил тот. — Ну, давай… зашивай…
Он потребовал у Трофима полотенце и скрутил его, а потом сжал зубами, пока Каллист накладывал швы. Потом с негромким стоном Кесарий откинулся на край ванны.
— Дай мне неразбавленного вина глотнуть, — велел он, отбрасывая полотенце. Верный Трофим уже подносил ему кубок.
— Трофим и Лампадион принесли мне бальзам и бинты сегодня, иначе я бы не продержался до вечера. Кое-как себя перевязал, пока Юлиан и прочие не видели… Лампадион помогла… — признался Кесарий.
— Какая жестокость, — проговорил Фессал. — Он же мог догадаться, что вы ранены, Кесарий врач! Да и Орибасий… он же врач, он должен был заметить.
— Он и заметил, будь уверен. А императору вовсе не к чему было догадываться, — невесело усмехнулся Кесарий. — Он знал точно, что я ранен именно в это плечо.
— Знал… точно? — неуверенно переспросил Посидоний и побледнел почти как его учитель.
— Тогда… тогда… — он не находил слов, потом выдохнул: — Это страшный человек, друзья мои!
— Вот ты и поосторожнее с ним, — уже бодрее добавил Кесарий.
Трофим вытирал его полотенцем, а Гликерий, переодетый и уже не приплясывающий, тащил носилки.
— На носилках — в триклиний! — провозгласил Кесарий, хлопая левой рукой Посидония по плечу. — Будем пировать! А завтра мне в сенат.
Часть 2. СЫН ВЕСТАЛКИ
Иисус сказал: «Поверьте Мне: все, кто бы ни оставил и дом, и братьев, и сестер, и мать, и отца, и детей, и землю ради Меня и ради евангелия, получит сейчас, на своем веку, вопреки гонениям, во сто крат больше и домов, и братьев, и сестер, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем — вечную жизнь».
1. О киниках
Кесарий стоял в полумраке у колонны из белого мрамора. Дворец императора, при Констанции всегда ярко освещенный и полный человеческих голосов, теперь был темен и молчалив.
Стражник вынырнул из полумрака и сказал:
— Кесарь Юлиан велит Кесарию врачу войти.
Это был Архелай, начальник императорской стражи. Кесарий сделал шаг вперед, и Архелай шепнул:
— Не бойся, император в хорошем расположении духа.
Они обменялись рукопожатиями за мгновение до того, как огромные двери, украшенные изображениями орлов и дубовых венков, распахнулись. Кесарий сделал еще один шаг и оказался в залитом светом факелов и светильников зале.
…Юлиан сидел на походном троне — простом, без украшений. Кесарий поклонился, приветствуя императора. Тот поднялся, и Кесарий увидел монограмму Непобедимого Солнца, Sol Invictus, на безыскусной буковой спинке трона.
Молча Юлиан окинул вошедшего взглядом и вдруг сделал странный жест. Прежде чем Кесарий понял, что он означает, руки его схватили умело брошенный мяч — простой мяч из валяной шерсти, каким после школьных занятий играют каппадокийские дети.
— Отличный бросок, император Юлиан! — воскликнул Кесарий. — Я едва не пропустил твой мяч.
— Но ведь не пропустил же? — усмехнулся Юлиан. — Однако, согласись, Кесарий, что я стал играть значительно лучше с тех пор, как меня высмеивали Кассий и Филоксен.
— Ты обыграл и Кассия, и Филоксена, и даже императора Констанция, император Юлиан, — произнес Кесарий.