Элефант мало-помалу успокоился, и Кесарий помог Посидонию удалить пробитое и вытекшее глазное яблоко. Посидоний наложил повязку — изящно, как всегда, — и велел на носилках унести раненого в лечебницу.
— Ты не знаешь, где Каллист, Филагрий и Трофим? — спросил быстро Кесарий, похвалив Посидония за ловкость и аккуратность.
Тот пожал плечами.
— Не знаю. У Филы выходной сегодня. Каллиста врача вроде бы вызывали к каким-то персидским послам.
— Ах да, я же сам Каллиста попросил… — с раздражением на самого себя произнес Кесарий. — Мне надо срочно подготовить важный документ для императора. А из секретарей — только Фессал. Он занимается моей перепиской, я не могу поручить ему одному подготовку такого серьезного документа.
— Я могу помочь вам, Кесарий врач, — с готовностью ответил Посидоний.
— Спасибо, мой друг, — сказал Кесарий. — Но я боюсь, что ты очень устал за это утро… и не только. Ты выглядишь изможденно. При всей твоей любви к медицине нельзя так себя изводить занятиями и практикой. Зачахнешь над книгами, рука перестанет точно проводить разрез ножом.
— Да я… — начал Посидоний, но Кесарий прервал его:
— Пойдем в бани, а потом пообедаем вместе. Если ты и вправду решил мне помочь сегодня вечером с реформами асклепейонов, то хороший отдых перед этим делом нужен и тебе, и мне.
— В бани? — переспросил Посидоний с нерешительностью. — В публичные далеко идти.
— Нет, зачем в публичные. Здесь прекрасные бани. И поскольку это моя мысль, то я за тебя заплачу. Обед тоже за мой счет.
И он повел смущенного Посидония из иатрейона к белоснежным колоннам здания частных бань при ипподроме.
Раб-привратник, узнав Кесария, поклонился, а увидев золотую монету, поклонился еще ниже.
— Господин Эвклий будет только к вечеру, — подобострастно проговорил раб.
— Прекрасно, — кивнул Кесарий. — Но мы не будем задерживаться до вечера. Бассейн готов?
— Конечно, господин Кесарий.
Они подошли к сверкающей от солнечных лучей воде бассейна. Кесарий скинул хитон и, не разминаясь, прыгнул в воду. Посидоний, проделав несколько упражнений для силы рук и пробежав несколько кругов по мрамору вдоль бассейна, тоже нырнул в прозрачную воду. С виду он хоть и был худощав, но его тонкокостность не говорила о слабости. Тело Посидония было приучено к гимнастическим упражнениям не менее, чем у его могучего брата.
Наплававшись, они вылезли из бассейна — к ним поспешили рабы с полотенцами и напитками — и направились в небольшой триклиний, где для них уже был накрыт сытный обед.
— Плаванье — замечательная вещь для борьбы с усталостью, — заметил Кесарий. — Вот и ты немного повеселел, Донион.
Его дружеский тон, а также то, что архиатр назвал его домашним именем, заставили Посидония глубоко вздохнуть.
— Да, вы правы, Кесарий врач, — ответил тот. — А ваша рана уже зажила. Только шрам небольшой остался.
— Я разрабатывал руку, плавая в бассейне. Ходил сюда — здесь мало народа, можно насладиться уединением… Рука совсем восстановилась, слава Христу.
— А вы решили остаться христианином, Кесарий врач? — спросил Посидоний и умолк от взгляда собеседника.
— Ты что ж, Донион, считаешь, что я буду менять свои убеждения, как полип многохитрый[204] или как зверек хамелеон? — спросил сурово Кесарий.
— Нет… — испугался молодой врач и стал похожим на Фессала. — Я просто думал…
— Думал, что я христианин лишь оттого, что мой отец — епископ? — спросил Кесарий уже мягче.
— Ну да, — ответил Посидоний, понимая, что терять ему теперь нечего.
— Нет, Донион. Я христианин, потому что я последователь философии Христа. А ты какой философии следуешь? Наверное, Плотина?
— Нет, — ответил юноша. — Я стоик.
— Стоик? — удивленно переспросил архиатр. — Ты один из очень и очень немногих.
— Да. Я знаю, — склонил голову Посидоний, играя своим хирургическим ножом — именным, искусной работы, с асклепиевым ужом на ручке. — Недаром я ношу имя одного из великих стоиков.
— Твой выбор, думаю, дался тебе очень непросто, — сказал задумчиво Кесарий. — Судьба — не совсем то, о чем хочется думать юноше в твои годы.
— Не всегда судьба позволяет думать соответственно прожитым годам, — тихо ответил молодой врач.
— Да, — кивнул Кесарий. — Я понимаю, о чем ты.
— Судьба, — продолжал Посидоний с каким-то надрывом, — судьба правит всем. Нет ни богов, ни Единого. Только судьба, космос, стихии. Все идут по своим кругам, все течет, утекает, исчезает. Надо лишь вовремя уйти к своим друзьям, к стихиям, там примут тебя, а здесь ты освободишь место для других — и это справедливо.
204