— Радуйся, о Кесарий, — продолжал Митродор, словно выступая на сцене в Эсхиловой трагедии. — Ибо я напомнил императору о старинном обычае жертвоприношения Гераклу и Асклепию в предместье Нового Рима — и завтрашнее заседание сената отменено.
— Митродор! — закричал Кесарий, обнимая толстяка. — Ты воистину добрый вестник!
— А это значит, — продолжал Митродор, — что заседания не будет до третьего дня, ибо послезавтра — конские бега.
— Отлично! — воскликнул Кесарий. — Ребята! Не торопитесь, мы все успеем!
Молодые врачи, собиравшиеся уже провести всю ночь, работая стилями, заметно повеселели.
— Кроме того, я одолжу тебе Маманта — он высокообразованный секретарь, — сказал Митродор, окинув взглядом растерянного Каллиста. — Мамант, ты остаешься на сутки с Кесарием врачом и выполняешь ту работу, которую он тебе даст.
— Да, мой господин, — ответил лощеный и почти такой же толстый раб-секретарь Митродора.
— Я противник несправедливости, — произнес Митродор. — Орибасий имеет десять секретарей и может себе позволить все — и философские диспуты, и прогулки, и бани. А мой верный друг, мой брат, спасавший не раз мою жизнь от смертельных недугов, не может позволить себе даже достаточное количество сна!
— Спасибо тебе, Митродор! — с чувством произнес Кесарий.
— И я бы хотел попросить тебя меня осмотреть, — добавил толстяк. — Меня стали снова беспокоить перебои в сердце и головные боли.
…Вечером Трофим и Гликерий, поглощая остатки угощения, поданного Митродору, разговаривали.
— Не бывает девства у мужчин, Гликерий, — говорил Трофим. — Это только у болящих немочь какая-нибудь, да то ведь не девство. Ну, и у благородных обычай есть такой, в брак не вступать, по-философски жить, как Фемистий философ учит.
— Это святой апостол Павел учит, — важно сказал Гликерий, обсасывая утиную ножку.
— Ну, все равно, это для особых людей, для благородных. И то, скажу я тебе, не понимаю я всего этого. Без перины спать, мерзнуть, как пес — это киническая псовая философия такая. Все это затеи говорю я тебе, мужей благородных, которым делать нечего. Вот им от безделья мысль и пришла — от жен воздерживаться да при полном цветущем здоровье в брак не вступать. Как Фемистий философ и хозяин наш…
— Ну-у, хозяин-то… — протянул загадочно Гликерий, бросая утиную ножку в битый горшок для объедков.
— Я же говорю тебе, — закипятился Трофим, — что не бывает девства у мужчин! Ты книг не читаешь, а там ясно написано. Девство нашему брату можно хранить лишь относительно кого-то. Например, относительно возлюбленной своей… или философии, или еще какого искусства. А служанки Афродитины при этом в счет не идут. Вот, почитай «Левкиппу и Клитофонта», очень поучительно.
Гликерий хмыкнул и запил утятину неразбавленным вином.
4. О конских ристалищах и асклепейонах
— Чем больше дается времени, тем дольше делается дело! — воскликнул Кесарий, в который раз стирая что-то тупым концом стиля на своей вощеной дощечке.
— Чаще поворачивай стиль, — заметил Каллист[213].
— Нашел время шутить! — возмутился архиатр. — Если бы у нас оставалась одна ночь, как тогда, то, я уверен, мы бы прекрасно справились с работой. А теперь и к концу третьего дня не закончили — несмотря на бесценную помощь Маманта.
— Мамант, действительно, очень помог, — кивнул Каллист. — Он отлично отредактировал то, что написал Филагрий. А Филагрий помог нам тем, что все эти три дня в одиночку вел прием больных.
— Святые мученики! — снова воскликнул Кесарий. — Где же Посидоний, наконец?
Словно в ответ на его мольбу в дверном проеме вырос светлокудрый эфеб со свитком пергамена в руках.
— Вот, Кесарий врач, — проговорил он, слегка робея при виде разъяренного каппадокийца. — Все переписано начисто.
— Отлично! — почти выхватил он свиток из рук юноши. Пока архиатр проверял написанное, Посидоний и Каллист замерли, затаив дыхание.
— Хорошо… — наконец, вынес приговор сенатор. — Где твой брат?
— В иатрейоне, с утра, — отвечал Посидоний с видимым сочувствием. — Можно, я пойду, помогу ему?
— До полудня. А потом иатрейон закройте. Сегодня больше приема не будет.
— Ты все-таки решил пойти на ипподром, Кесарий? — удивленно спросил Каллист.
213
Античная поговорка. Имеется в виду — чаще исправляй написанное, тем самым его совершенствуя.