Кесарий открыл рот, чтобы ответить, немного так постоял и, закрыв рот, глубоко вздохнул. Потом неожиданно спокойным голосом размеренно и четко проговорил в ответ:
— Нет, Каллист, я не иду сегодня на ипподром. Я буду доделывать доклад для императора Юлиана. Ты, если хочешь, можешь идти. Ребята, вы тоже идите — а то с ума сойдете над дощечками. Вы мне очень помогли, спасибо.
— Я не собираюсь идти на ипподром, — заявил Каллист.
— Кесарий врач, — подал голос Фессал, подняв голову от стола, за которым он сидел, занятый перепиской архиатра. — Я не пойду на ипподром. Я не люблю конские бега. Так что можете на меня рассчитывать.
Посидоний и незаметно пришедший из иатрейона Филагрий, в хирургическом фартуке и с зубными щипцами в руке, стояли рядом и подозрительно молчали.
— Вы-то хоть не отказывайтесь от ипподрома! — неожиданно рассмеявшись, проговорил Кесарий.
— Нет-нет, Кесарий врач, что вы, мы не отказываемся! — заверил его хирург-геракл.
— Вот и хорошо, а то я думал, что вы захворали от непосильных трудов… — ответил Кесарий, быстро подписывая стопку писем, поданных ему Фессалом. — Когда у вас корабль в Александрию?
— Послезавтра, — ответил Посидоний и с чувством прибавил: — Мы очень благодарны вам за все, что вы для нас сделали, Кесарий иатрос!
— Учитесь там, как следует, — с деланной суровостью сказал архиатр. — А ты, Фессал, еще молод для Александрии. Может быть, через год-два.
Фессал просиял и уронил несколько писем.
— Фессал, тебе, наверное, стоит навестить родных на Лемносе? — неожиданно спросил Кесарий, будто что-то вспомнил. Фессал растерялся.
— У меня нет там родных, — проговорил он.
— Но у тебя же есть там собственность, имение. Ты должен поехать и посмотреть, как там дела.
Гликерий, смиренно потупив очи, унес корзину с письмами.
— Я хочу сделать тебе подарок за твой прилежный труд, — продолжал Кесарий. — Так что узнай, когда корабль на Лемнос, и скажи мне. Я оплачу тебе дорогу в оба конца.
— Спасибо, Кесарий иатрос, но…
— Ты не хочешь ехать? — быстро спросил Кесарий. — Но тебе надо присмотреть за имением, а то, того и гляди, кто-нибудь приберет его к рукам. Я дам тебе письмо со своей печатью. На всякий случай.
Фессал радостно кивнул.
— Значит, мы остаемся втроем — я, Каллист, Фессал. Хорошо, — размышлял вслух Кесарий. — Должны справиться. Трофим! — позвал он.
— Да, барин, — ответил верный раб.
— Закрой главный вход и, если в иатрейоне никого нет, закрой и его тоже. Я не хочу, чтобы нас беспокоили.
— Знамо дело, — с пониманием ответил Трофим. — Вон какие у вас глазоньки-то красные… оттого все, что не спите…
— Хорошо, Трофим, иди. Сегодня можешь пойти на ипподром, поддержать своих «зеленых»[214].
— Благодарствую, хозяин, — заулыбался Трофим и уже повернулся, чтобы идти, но Кесарий остановил его:
— Трофим, сколько тебе лет?
— Через два дня тридцать исполнится, — отвечал тот.
— Ну, жди подарка, — засмеялся Кесарий. — Думаю, ты ему обрадуешься[215].
Трофим растерянно огляделся по сторонам и с укоризной посмотрел на Фессала, тот, отрицая всякую свою вину, замотал головой.
— Я тебя не прогоню, не бойся, — продолжал Кесарий, улыбаясь. — Можешь сам выбрать — остаться мне помогать или лавочку открыть. Но на свадьбу непременно позови! Отец Трифены ничего против не имеет, он и сам вольноотпущенник.
— Хозяин, Кесарий врач! — воскликнул Трофим, кидаясь к его ногам и вытирая слезы радости.
— Нет, не надо на колени, — остановил его Кесарий. — Не надо. Мой добрый Трофим, я рад, что все это время ты был со мной.
— Я не хочу вас бросать, Кесарий врач!
— Ты и не бросишь. Будешь в гости захаживать, — засмеялся Кесарий. — Какую лавку ты хотел открыть? Рыбную?
— Рыбную! — со знанием дела ответил Трофим. — Здесь, в Новом Риме, это дело — самое прибыльное.
Кесарий, Каллист и молодые врачи рассмеялись.
— Ты теперь креститься должен, Трофим, — раздался назидательный голос.
— А ты, Гликерий, останешься мне помогать, — заметил Кесарий. — Ты же христианин и не идешь на ипподром.
Филагрий, с трудом сдерживая смех, уткнулся лицом в занавесь. На нежном девическом лице Посидония заиграла улыбка. Даже Фессал рассмеялся.
— Он же за «красных» всегда болеет, Кесарий, — сказал Каллист. — Даже я знаю.
— Это он пребывал в гибельном заблуждении до тех пор, пока не принял спасительное омовение в водах крещения, — ответил Кесарий. — Правда, Гликерий?
214
Состязающиеся на ипподроме возницы делились на различные партии — «зеленые», «красные», «синие» и т. д.
215
По римскому законодательству, раба нельзя было отпустить на свободу раньше, чем ему исполнилось тридцать лет.