— Очень верно, — похвалил Кесарий, поспешно делая наброски на воске. — Отдельная глава — про гефестионы, с тем, чтобы туда принимали детей из не-жреческих врачебных семей… Так, про бесплатную помощь всем нуждающимся, без различения веры и происхождения, мы написали…
— Да, Юлиан же ставил в прошлой речи перед жрецами в пример иудеев, которые помогают своим единоплеменникам, и христиан, которые помогают даже чужим! — заметил Каллист. — Так что ты чутко отзываешься на мечты императора.
— Отлично! Сейчас рассчитаем расход на обучение врача в среднем асклепейоне и прикинем… Фессал, дай мне список асклепейонов… И непременное устройство ксенодохиев при асклепейонах. Каллист, план и описание моего ксенодохия у тебя?
— Да, все переписано начисто, посмотри сам. А не прикрепленных к асклепейонам ксенодохиев не будет?
— Будет. Во всяком случае, императору весьма нравится эта идея. Так что, возможно, уже к осени мы откроем ксенодохий! — воскликнул Кесарий.
На пороге показался Трофим.
— Барин, — проговорил он. — Дозвольте, я с вами сегодня останусь, заместо вот этого-то болвана. Он же ничего толком ни подать, ни сделать не может. Пусть бы его шел на ипподром свой.
Кесарий посмотрел на пригорюнившегося Гликерия. В глазах раба стояли крупные слезы.
— Иди, Гликерий! Живо убирайся прочь, чтобы я тебя не видел! — крикнул Кесарий. — И ты, Трофим, иди. Все уходите! Трофим, передай всем рабам — и чтобы дома никого не было, пока ваши конские бега не закончатся.
…Когда дом опустел, Кесарий оторвался от пергамена, куда он переписывал оставшуюся часть доклада, и сказал немного раздраженно:
— Все равно ипподром рядом. Можно туда и не ходить — здесь все будет слышно. А закроешь ставни — темно.
— Да, — печально ответил Каллист. — Кажется, уже началось.
Издалека слышался словно шум надвигающейся грозы — это были овации, которыми встречали возниц на квадригах[217].
— Сегодня Диодор за «красных», Феопомп за «зеленых», — сообщил Фессал.
— Это какой Диодор? Из Ликии? — с деланно небрежным видом спросил Каллист.
— Ну да, — печально кивнул Фессал.
Они замолчали, погруженные в свою работу. Лишь иногда, по шуму, доносящемуся из окон, Каллист или Фессал делали краткое, но глубокомысленное замечание: «„Красные“ берут верх» — «Нет, „зеленые“ догоняют». «Нет, „красные“ снова впереди».
— Святые мученики! — взмолился Кесарий. — Откуда вы все это знаете?!
— Слышно, как поддерживающие «красных» и «зеленых» кричат, — объяснил Фессал. — У них разные речевки, и даже когда слов не слышно, по ритму можно догадаться. А «синие» отстают безнадежно.
— Ясно, — ответил Кесарий. Снова наступила тишина, на фоне которой все нарастающий гул ипподрома напоминал далекую бурю.
— Феопомп вышел вперед, — заметил Каллист. — «Синие» плетутся в хвосте.
— А Диодор? — спросил Кесарий.
— Ты тоже за «красных»? — удивился Каллист. — Ты же за «синих» был.
— Я за «крапчатых»![218] — ответил раздраженно Кесарий. — Давай не отвлекаться!
— Феопомпа преследует Диодор! — сообщил Фессал. — Диодор догоняет…
Раздался грохот.
— Квадриги столкнулись! — воскликнул с отчаянием Каллист.
Фессал неуклюже взмахнул руками и пролил чернильницу. Крик толпы, переходящий в вой, заполнил своды дома архиатра.
— Фессал! — заорал Кесарий, спасая пергамен от стремительно разливающегося по мрамору чернильного моря. — Фессал, Гефест тебя побери! — тут он добавил какое-то каппадокийское слово.
Каллист принялся помогать другу спасать пергамен.
— Убирайся немедленно! Убирайся на свой Лемнос! — продолжал кричать Кесарий на несчастного Фессала, который дрожащими руками все еще держал уже ненужное перо.
— Убирайся отсюда, я тебе сказал! — прогремел архиатр, и Фессал в мгновение ока исчез.
Каллист молча смотрел, как чернила стекают на пол.
— Трофим! — позвал Кесарий.
— Ты же всех рабов на ипподром отправил, — заметил Каллист.
Кесарий что-то снова пробормотал по-каппадокийски.
— Пойдем в иатрейон, там стол есть, — сказал он, наконец.
— Давай я вытру чернила, — предложил Каллист.
— Еще чего надумал! Гликерий вернется, пусть моет, — ответил Кесарий.
Они перенесли листы пергамена и вощеные таблички в иатрейон, сели за стол и молча продолжали работу. Каллисту было жаль Фессала, но заговорить о нем с Кесарием сейчас было бы более чем неуместно. Архиатр сидел, то и дело роняя голову на грудь, как человек, борющийся со сном — следствием смертельной усталости. Каллист уже подумывал о том, не принести ли ему вина и холодного мяса из погреба, чтобы пообедать на ходу, а заодно и позвать несчастного Фессала, как в дверь иатрейона постучали.
217
Квадрига — колесница с четырьмя лошадьми, стоя на которой возница стремился обогнать соперников во время состязаний на ипподроме.