— Повода нет?!
— Неужели Юлиан прикажет тебя казнить? Он же сказал, что против жестокостей и варварства!
— Ну, это он так… до диспута.
— Во-первых, надо подумать, как ты будешь спорить. Тяни время. Проси у него месяц подумать…
— Да-да. Месяц подумать! Будто я через месяц изменю свое мнение.
— Не изменишь, но там будет видно.
— Нет, Каллист. Раз так случилось, я должен вести себя достойно. Я не стремился к мартирии — ты знаешь. Но раз для меня время мартирии наступило — я не должен бежать. Это трусость. Это… Это неправильно! Христос говорил, что день Его придет неожиданно, и он пришел, этот день.
Кесарий поднялся и распахнул окно. Воздух из полей нес аромат весенних цветов.
— Говорят, что все случится в самом конце… когда мир будет поглощен огнем. Это, наверное, так, но для каждого человека есть свой День Господень — великий и страшный, когда он должен принимать главное решение своей жизни… И этот день решает все. Это — мой эсхатон, последнее время… Все будет идти на земле своим чередом, а здесь — он показал внутрь груди — здесь совершится моя мартирия… или не совершится.
Каллист обнял его за плечи.
— В таком случае, сегодня тебе надо оставить как можно больше времени для молитвы.
— Не выйдет… надо оформить рабам вольные… и еще куча дел… О, если бы еще хоть один день!
— Рабам я все оформлю, ты потом подпишешь. Вещи соберу. Если тебя отправят не на плаху, а в ссылку, вещи пригодятся.
— У меня рабы все государственные, собственные только Трофим и Гликерий… Книги мои забери себе, остальное продашь и деньги раздашь, ну, кому нужно — ты понимаешь, — кивнул деловито Кесарий, как будто давал поручения перед отъездом.
— Хорошо.
— Ну, тогда иди…
Каллист послушно двинулся к выходу.
— Нет, постой… — Кесарий сделал движение к нему, но снова повторил: — Нет, иди… — голос его дрогнул: — Придешь потом?
— О, Кесарий!
Они обнялись.
— Теперь иди, — твердо сказал Кесарий.
И отвернулся к окну, вытирая глаза.
…Каллист ушел, а Кесарий все еще стоял так, у окна.
— Трофим, — наконец, негромко произнес он.
— Да, хозяин, — ответил с готовностью раб.
— Триклиний накрыт?
— Да. Изволите отобедать? — с готовностью спросил Трофим.
— Пойдем со мной, Трофим, — сказал Кесарий.
Они вошли в триклиний, и Трофим уже хотел подать Кесарию чашу с вином, но тот сказал:
— Нет. Сначала возляжем[222]. Сегодня ты станешь свободным человеком, Трофим.
Трофим замер на месте, словно статуя, но Кесарий слегка подтолкнул его к ложу, и тот осторожно опустился на него.
— Смелее, — подбодрил его Кесарий. — Вот чаша — выпей.
— Вы, то есть… вино мне подаете… хозяин, родной мой… — заплакал Трофим.
— Пей, — сказал Кесарий ласково. — Пей.
И они выпили вина, заели свежими лепешками и маслинами.
— Я не так хотел тебя освободить, — задумчиво и печально сказал Кесарий. — Не за такой скудной трапезой и не впопыхах. А это тебе деньги — лавку откроешь свою рыбную. Должно хватить.
— Хозяин… — схватил Трофим его руку, целуя. — Хозяин… Да благословит вас благой Сотер!
— И тебя, мой Трофим, — ответил Кесарий. — А ты, Гликерий, что смотришь? Тоже на свободу пойдешь… скоро Каллист врач придет, принесет твою вольную.
Трофим беспокойно посмотрел на Кесария.
— Куда вы уезжаете, хозяин? Я с вами поеду.
— Ты не сможешь, Трофимушка. И не надо тебе, — ответил Кесарий, вставая. Отозвав Трофима в сторону, он шепнул ему, вручив еще один кошель: — Передай эти деньги Лампадион.
Трофим понимающе кивнул.
— А теперь не беспокойте меня, — сказал Кесарий, — я пойду в свою комнату молиться.
Он не сразу пошел в свою комнату. Пересек двор и вошел в конюшню. Буцефал поприветствовал Кесария радостным тихим ржанием. Каппадокиец прижался лбом к мягкой шкуре коня, обнял его за шею, погладил.
— Прощай, Буцефал, — прошептал он. — Мы больше с тобой вместе никуда не поскачем…
Он резко повернулся и ушел, оставив коня удивленно и печально смотреть себе вслед.
…Каллист нашел друга уснувшим на полу — уже была почти полночь, звезды сияли, заглядывая через окна.
— Кесарий, Кесарий, — проговорил он, опускаясь рядом с ним и поднимая с пола свиток. В мерцающем свете лампады он прочел:
222
Совместное вкушение пищи с рабом при возлежании за трапезой — одна из форм дарования ему свободы (так называемое manumissio per mensam).
223
Послание к Филиппийцам апостола Павла, глава 2, стихи 5–11. Перевод архимандрита Ианнуария (Ивлиева).