— Проклятый Орибасий! Это он добился дополнительного указа…
Кто-то потянул Кесария за плащ и снова скрылся в листве.
— Эй, что за шутки? — вскричал тот.
— Тише, хозяин, — ответил голос из виноградных лоз. — Это я, Трофим. Идите дальше, не поворачивайтесь ко мне — за вами могут следить.
— Трофим?!
— Вчера вы дали мне вольную, хозяин. Сегодня я все видел и слышал… Я не мог выкрасть ваши инструменты — Орибасий их забрал сразу же…
— Еще бы! — процедил Каллист. — Сделаны на заказ у лучшего мастера.
— Вот вам наш самый лучший кухонный нож — пригодится, он хоть и не такой красивый, как врачебный, но острый, им нарывы можно вскрывать[228]. И вот мой новый плащ — он тоже не так красив, как ваш, но теплый, шерстяной, я его почти и не носил. И вот еще — вы дали мне вчера десять золотых монет — заберите их.
— Нет, Трофим, — твердо сказал Кесарий, хотя Каллист больно толкнул его в бок. — Они твои. Ты хотел открыть рыбную лавку?
— Что мне до лавки, когда вас выставляют с позором из вашего дома! — возмутился Трофим. — Или вы гнушаетесь мной, потому, что я — не христианин?
— Что ты, Трофим, — растерянно проговорил Кесарий.
— Возьмите деньги.
— Трофим… У меня же есть средства к существованию… есть часть имения, родственники — это только временная нужда.
— Ну и где ваши родственники? Вам еще добраться до них надо. Берите эти деньги. Вы не привыкли есть пустую похлебку и спать на земле.
— Я возьму одну монету. В долг, — после колебаний, вымолвил Кесарий. — Нам хватит. Спасибо тебе. И за плащ тоже, и за нож.
Он пожал ему руку сквозь листья винограда.
— Осторожно! Заметят! — испуганно прошептал Трофим. — До встречи, Кесарий врач!
— Да благословит тебя Бог, Трофим!
В ответ раздался замирающий шорох листвы.
— Я вот думаю… — заметил Каллист, когда они миновали виноградники. — Остальные рабы были христианами.
7. О кратчайшем пути в Никомедию
— Посидим немного. Вот уже видны ворота.
Кесарий опустился на разогретые за день камни ступеней базилики. Одежда его давно просохла от дневного зноя, на осунувшемся лице выступили крупные капли пота.
Среди побледневшего неба боязливо просыпались редкие звезды. На Константинополь надвигалась сухая, душная ночь.
— Посидим, — согласился Каллист. — Только давай внутри — там прохладнее, как-никак.
Кесарий тяжело, с трудом поднялся, схватившись за деревянный косяк. Они вступили в полумрак опустелого храма.
На полу у гроба мученика Пантолеона горела одинокая масляная лампада. Две женщины в молчании замерли у мраморных плит. Их фигуры были словно выточены из камня. Кесарий изобразил на себе крест и тоже подошел к тому месту, где лежало тело вифинского врача. Он опустился на колени и почти упал на гроб, обхватив его руками.
— Сохрани Лампадион… — прошептал он. — Будь ей защитой.
Каллист остался у входа.
— Эй, подвинься! — кто-то толкнул его в спину. — Вам тут забава, а нам работа!
Двое работников в запачканных известью туниках внесли в базилику лестницу и стали ее устанавливать у южной стены, громко переругиваясь и топоча деревянными сандалиями по гулкому полу. Одна из женщин подняла голову, и в падающем с улицы свете Каллист заметил, что это — пожилая матрона. В глазах ее, резко контрастируя с волевыми чертами лица, отображалась тревога и какая-то беспомощность.
— Молоток дай мне. И долото, недоделок ты эдакий! — командовал старший, стоя на самом верху лестницы. — Тут отбивать до ночи… крепкая мозаика, разэдак ее.
— Да, еще при Константине клали… — глубокомысленно проговорил младший, почесав мясистый нос.
— Да посвети же мне, олух!
Носатый сграбастал лампаду, и трое у гроба остались в темноте.
Раздался удар молотка, и осколки мозаики брызнула во все стороны. На белоснежном хитоне молодого врача с золотым нимбом вокруг копны густых волнистых волос появилось красно-бурое пятно — показалась кирпичная стена.
— Глаза ему выбивай, слышишь? Так велено.
Каллисту показалась, что он услышал женский стон. Но через мгновение он прозвучал ровный голос Кесария:
— Что за самочинство вы творите?
В темноте его одежда и лицо были неразличимы, но осанка и властный тон заставили работников остановиться.
— Вы не слышали указ императора? Все украшения этой базилики — имущество храма Асклепия Сотера. Всякий, кто посягнет на них, будет наказан, как кощунник.