Сын весталки

Он выпростал руку из-под одеяла и схватил его за плащ, умоляюще глядя на друга. Тот нежно пожал его ладонь.

— Просто… я знаю, что вы не молитесь в присутствии… таких, как я, — уже спокойнее добавил он.

— Глупости, — решительно сказала Финарета из-за корзины и изобразила на лбу указательным пальцем очертания креста. Леэна тоже перекрестилась — захватывая плечи и грудь, — и поддержала руку Кесария, помогая ему начертить крест на своей груди.

— Кесарий, теперь закрой глаза и слушай молча — ты болен, — шепнула Леэна. — Финарета, начинай, дитя.

— Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Каллист откинулся на сиденье. «Это — религия Кесария», — вдруг подумал он и сел прямо, положив молитвенно руки на колени, как он привык еще в доме дяди…

Боже, во Имя Твое спаси меня
и в силе Твоей суди меня.
Боже, услышь молитву мою,
услышь слова уст моих,
ибо чужие восстали на меня,
и сильные взыскали душу мою,
и не видят они Бога пред собою.
Но увидьте — Бог помогает мне,
и Господь Защитник жизни моей…

У Финареты был красивый, высокий голос, у Леэны — низкий, грудной. Возница, отдаленно похожий на Геракла, подтягивал, к удивлению Каллиста, дрожащим тенором.

Услышь, Боже, молитву мою,
и не презри моления моего,
внемли мне, услышь меня —
восскорбел я от моей печали,
в смятении я от голоса врага,
от притеснения грешника —
ибо они возвели на меня беззаконие,
во гневе враждовали со мною.
Сердце мое затрепетало во мне,
боязнь смерти напала на меня,
страх и трепет нашел на меня,
и покрыла меня тьма.
И сказал я —
кто даст мне крылья голубиные,
и полечу, и упокоюсь?
Чаял я Бога, спасающего меня…

Каллист прикрыл голову плащом — дорога снова повернула, солнце слепило глаза. Напев был эллинский — он даже помнил, как на похожий мотив пел гимны его бедный дядя — но слова, слова… Греческие, они словно были пронизаны какой-то чужеземностью, которую можно было бы назвать варварством, если бы от них в груди не поднималось бы то непонятное чувство, которое впервые испытал Каллист, когда услышал о ростке в пустынной земле… Ему на мгновение показалось, что это тот таинственный Отрок молится словами странного гимна — греческого и варварского одновременно, а Финарета, Леэна, возница-геракл и молчащий Кесарий разделяют его молитву. Он встряхнул головой. Солнце жгло немилосердно, ему хотелось пить, но он решил подождать, пока его спутники закончат петь.

Ты, что у Вышнего под кровом живешь,
под сенью крепкою вкушаешь покой,
скажи Господу: «Оплот мой, сила моя,
Ты — Бог мой, уповаю на Тебя!»
Ибо Он избавит тебя от сети ловца
и от язвы злой,
Своими крылами осенит тебя,
и под сенью перьев Его найдешь укром.
Щит твой и доспех твой —
верность Его!
Не убоишься ни страхов ночных,
ни стрелы, летящей во дни,
ни язвы, крадущейся во мгле,
ни мора, что в полдень мертвит.
«Господь — упование мое!» — сказал ты,
Вышнего избрал оплотом своим;
не приключится с тобою зла,
и не тронет бич шатра твоего.
Ибо Ангелам Своим поручил Он тебя,
чтоб хранили тебя на всех путях твоих;
на руки поднимут они тебя,
чтоб о камень не преткнулась твоя стопа;
на аспида и змия наступишь ты,
будешь льва и дракона попирать.
Он приник ко Мне и избавлю его,
возвышу его, ибо познал он имя Мое,
воззовет ко Мне и отвечу ему,
с ним буду в скорбях,
избавлю и прославлю его,
долготою дней насыщу его,
и явлю ему спасение Мое[229].

— Аминь, — сказала Леэна. Кесарий дремал. Повозка, медленно покачиваясь, двигалась в сторону моря.

+++

— Какой у вас красивый перстень, домина Валерия!

— Это — лечебный перстень, — сказала, улыбаясь, молодая женщина, устало откинувшаяся на подушки и гладящая кудри своего «маленького украшения», девочки-кувикуларии Леэны. — В нем лекарство и яд одновременно. У меня больное сердце, и мне надо принимать это лекарство совсем чуть-чуть, оно из наперстянки. Я должна просто лизнуть край перстня — я делаю вид, что целую его, ведь это подарок императора, а лекарство принес Пантолеон и объяснил, что мою жизнь можно продлить ненадолго только так… — она прервала свой рассказа, чтобы перевести дыхание, в последнее время одышка мучила ее все чаще, а ноги отекали так, что появлялись язвы. — А если я приму все лекарство, то я умру — в большом количестве это — яд для сердца. Когда куры клюют листья наперстянки, они умирают от разрыва сердца… Иногда я сама себе кажусь такой вот курицей.

229

Псалом 90, перевод С. С. Аверинцева.