— Да, — скромно ответил тот и заулыбался.
— А вы видели александрийский врачебный агон? — затаив дыхание, продолжала спрашивать она.
— Видел, — еще больше заулыбался Кесарий и вдруг вскрикнул — Финарета снова решила поискать у него печень под ребром.
— Финарета, оставь Александра в покое! — строго сказала Леэна, оттаскивая девушку за локоть. — Он только что поел.
— Это я отвлекла его разговором про агон, чтобы он расслабился и я смогла лучше прощупать печень! — гордо сказала Финарета.
— Пусть учится, матушка, — добродушно ответил Кесарий, но Леэна, сурово поглядев на Финарету, укутала названого сына одеялом по самое горло.
Без лихорадки, Симмах, был я, а вот и она[239], — декламировал, смеясь, Кесарий, не сопротивляясь тому, чтобы его так завернули.
— Ты хорошо знаешь латинский язык, дитя мое, — сказала Леэна по-латински, смеясь, и в уголках ее светлых глаз собрались морщинки.
— Вот, молодой хозяин зеркало просил, — громко сказала вдруг вошедшая Анфуса, протягивая Кесарию небольшое медное зеркальце. Кесарий сжал его узкую ручку в кулаке и с трудом поднес к своему лицу. Несколько мгновений он смотрел на свое отражение. На веранде воцарилась напряженная тишина. Каллист с болью в сердце увидел, как потускнели глаза его друга, как дернулся, словно в гримасе боли, его рот. Но прежде чем он сделал жест, чтобы отобрать у Кесария зеркальце, оно само выпало из его руки и скользнуло вниз по простыне, коротко звякнув об пол.
Кесарий вскинул голову и весело взглянул на Леэну, Финарету и Каллиста, но в глубине его взора затаилось страдание. Каллисту показалось, что только он один заметил это, и он втайне порадовался, что ни Леэна, ни Финарета не видели дымки боли в глазах Кесария. Ему захотелось сказать другу что-то хорошее, но Кесарий опередил его:
— Это ты меня остриг, завистник?! — возмущенно воскликнул он. — Отвечай! То-то я думаю — что-то не то…
Каллисту стало жалко друга до слез — и он сказал немного грубовато:
— А ты думал, как бы мы тебе примочки прикладывать стали?
— У вас действительно очень густые волосы, Александр, — перебила Каллиста Финарета. — Нам было очень жаль, но другого выхода не было. Они отрастут, вы не переживайте. Я составлю особый бальзам, и они будет еще гуще, не сомневайтесь.
— Спасибо вам, Финарета… Я смотрю, Каллист показал на мне все свое искусство, — Кесарий скептически осматривал свое предплечье. — Сплошные шрамы от кровопусканий. Ты на мне Финарету учил? Мне сдается, ты здесь целую школу открыл.
— Учил, конечно, — кивнул Каллист. — Кровопускания, промывания, клюсмы…
Желтоватая бледность мгновенно сменилась на щеках Кесария густым нежным румянцем.
— Не слушайте его, — поспешно сказала Финарета. — Он нарочно гадости вам говорит. Какой вы, все-таки, Каллист врач…
Каллист слишком поздно понял свою оплошность и судорожно сглотнул, что-то пробормотав.
— Александр, ты устал, дитя мое. Я велела Верне приготовить беседку — нельзя же весь день проводить в доме, — вмешалась в разговор Леэна. — Каллист составит тебе компанию.
— Побудешь со мной? — проговорил негромко Кесарий, пытаясь сжать в ладони край хитона друга. — Посидишь немного?
— Конечно, — нарочито беззаботно ответил Каллист, чтобы не дать голосу предательски дрогнуть. — Давай я тебе Овидия почитаю. Про зиму?
— Правда?! — воскликнула Финарета.
— Да, такое бывает в тех краях, — ответила ей Леэна.
13. О ниневитянах, бабочках и смоквах
— Влюбилась ты уже по уши в Кесария, дитя мое, я смотрю!
— Бабушка! Я ничего плохого не думаю!
— Да уж знаю… Ты влюбчивая. Все время в кого-нибудь влюбляешься. А Кесарий — красавец, хоть и после болезни. Как же тебе устоять.
— Бабушка! Я вовсе не влюбчивая! — возмутилась Финарета.
— Будто я тебя не знаю. Влюбишься, через два месяца надоест — разлюбишь. Ты в двенадцать лет влюбилась, помню, в начальника стражи градоправителя Никомедии… в этого высокого, черноглазого… который еще двух слов связать не мог при публичном выступлении. Как его звали… Аристарх, кажется.
— Глупости, бабушка, — покраснела Финарета.
239
Марциал (43 — ок. 104 г.). Эпиграммы. V. 9 //