— Мир вам, госпожа Леэна! — сказал Севастиан неестественным низким голосом.
— Мир и тебе. Ты что, простудился? — слегка улыбнулась она.
— Нет, я здоров. Я пришел сказать вам…
— Анфуса, ты подала Севастиану воды для ног? Он прошел путь немаленький.
— Да, вон стоит, госпожа Леэна.
— Так помоги ему вымыть, полей воды!
— И не собираюсь! — заявила Анфуса и гордо отправилась с двумя большими горшками по глиняным ступеням в погреб. — Сам справится! — раздался ее голос снизу — глухо, словно прорицание подземных целителей Меламподия и Амфиарая.
— Я сейчас уйду, — сказал Севастиан, крутя в пальцах ремень сандалии. — Я пришел сказать вам, что пресвитер Гераклеон не все вам сказал.
— Вот как? — Леэна уперла кулаки в бедра.
— Я понимаю, я слишком молод, чтобы вы прислушивались к моим словам… я знаю почти наверняка, что вы поднимете меня на смех…
— Говори! — приказала Леэна тоном квестора Вифинии.
— Пусть я молод…
— Я уже слышала это.
— Да, никто вам не сказал этого — и поэтому я должен это вам сказать. Может быть, это вам поможет.
Севастиан внезапно покраснел.
— Ну, что же ты хотел сказать, наконец? — сурово и слегка насмешливо проговорила Леэна. — Говори, а то совершится Пришествие Христово, ты на облаке вознесешься, так и не договорим.
— Вольно вам шутить над бедным чтецом! — вспылил Севастиан, слегка заикаясь от волнения. — Вы и с церковью шутить решили — но Бог делает все тайное явным! Только помните, что Он всегда готов принять через искреннее покаяние, как бы велики не были ваши грехи! Ниневитяне и Давид…
Он взмахнул руками, сделал шаг в сторону — на мраморном полу остались темно-красные следы.
— Ну-ка сядь, — приказала Леэна, подтолкнув его к скамье. — Покажи мне свои ноги…
Растерянный Севастиан не успел еще понять, что происходит, как Леэна, опустившись на колени, стала отмывать его ступни от дорожной грязи.
— Сбил ноги в кровь, — кивнула она головой и добавила: — Сейчас.
Она отперла дверцу одной из кладовок, достала небольшой кувшинчик и лоскуты ветхого полотна.
— Что сандалии-то снял? Босиком ходить решил, как гимнософист индийский? — спросила она, перевязывая его глубокие ссадины от камней и гальки.
— Ремень порвался, — едва выговорил Севастиан с видом человека, которого ведут на казнь.
— Анфуса, принеси пару сандалий… — кивнула Леэна остолбеневшей рабыне, только вылезшей из погреба и увидевшей необычную картину. — Да с подошвой побольше — видишь, какая у него нога? Почти как у Александра… Возьми вот его сандалию с собой, а то принесешь Финаретины.
Анфуса перекрестилась на изображение пастуха с собакой и, пятясь, вышла.
Вернулась она очень быстро.
— Ну, что там с ниневитянами? — спросила Леэна, когда Севастиан завязал ремни на аккуратно перевязанных до лодыжек ногах.
— Ниневитяне?.. — он перевел дыхание.
— Сейчас поешь с нами, потом расскажешь мне про ниневитян. Анфуса, проводи его в сад — мы поужинаем там.
…
Кесарий окликнул Каллиста.
— Смотри!
Тот поднял голову от свитка.
— Чего не спишь? Спи!
— Смотри, Каллист — бабочка! У меня на мизинце… Тихо, спугнешь… Прилетела… Это потому что у меня руки до сих пор пахнут сушеными смоквами — бабочки чуют не хуже собак, знаешь?
— Хорошо, что не пчела, — заметил Каллист. — Кстати! С завтрашнего дня буду натирать тебя медом. Обертывания. Как у нас на Косе принято.
— Хорошо, хорошо, медом, завтра, хорошо, — прошептал Кесарий, не отрывая взора от огромной меднокрылой бабочки. — Это Золотая Психея — у нас таких много в Каппадокии… Рыжая, как Финарета!
— Точно, — улыбнулся Каллист. — И с зелеными глазами.
— Вот, ты и смутил ее — она улетела от нас… Знаешь, я хотел тебе рассказать — когда мы с Григой были маленькими и еще только учились читать Гомера…
Кесарий не окончил фразы и начал декламировать слабым, но твердым голосом: