— Подожди, Каллист… Севастиан — твое имя? Меня зовут Александр, да.
Кесарий протянул руку для приветствия и неловко задел простыню, укрывавшую его. Каллист метнулся, но не успел вовремя подхватить легкую ткань, и она сползла, обнажая ноги Кесария.
Севастиан замер, приковав взор к шраму на его правом бедре.
— Соглядатай! — закричал Каллист, хватая юношу за горло. — Я так и подумал, что ты за этим пришел!
— Значит, такая воля Христа, чтобы меня нашли здесь… — тихо проговорил Кесарий, откидываясь на изголовье. Лицо его посерело.
— Да?! Вот и нет! Ничего подобного! — воскликнул в гневе Каллист, стискивая вырывающегося Севастиана железной хваткой. — Никакой такой воли Христа на это нет! Прекрати тут мне это! Мне-то виднее! Нет такой воли! Я уверен в этом, нисколько не сомневаюсь!
— Каллист! Отпусти его, Каллист! — забеспокоился Кесарий, делая попытку встать.
— Я точно знаю — нет такой воли, чтобы тебе из-за этого мерзавца умирать! Я сейчас задушу его и закопаю в саду! Уверен, никому он в ближайшее время не понадобится! А человеческий род очистится от язвы и вздохнет свободно!
Финарета выбежала из глубины перистиля[242] — она, должно быть, сидела с книгой в прохладе экуса[243] — и, перепрыгивая через клумбы фиалок, бросилась к разгневанному махаониду.
— Каллист, миленький, хороший, Каллист, отпусти Севастиана, пожалуйста! — кричала девушка, пытаясь высвободить несчастного чтеца из рук вифинца.
— Каллист, ты задушишь его! — воскликнул в тревоге Кесарий, которому, наконец, удалось сесть на своей кушетке.
Каллист отшвырнул от себя полузадушенного Севастиана, и тот упал ничком в фиалки. Финарета, ойкнув, попыталась ему помочь, но Севастиан, с лицом, перепачканным травой и землей, на четвереньках подполз к Кесарию, схватил его за руки и начал беспорядочно покрывать их поцелуями, что-то хрипло шепча. Кесарий попытался вырваться, но перевес в силе был явно не на его стороне.
— Ну же, Севастиан, — проговорил каппадокиец, касаясь его плеч, — Не бойся, никто тебе не причинит зла… Не бойся!
— Я не скажу… — наконец, расслышали все хрип Севастиана. — Как я смог бы… Святой мученик Христов, ты же знаешь, что я так не поступлю!
Его последние слова были настолько энергичны, что Кесарий невольно оглянулся, чтобы увидеть, нет ли позади его изображения какого-нибудь святого, к которому так горячо и искренне обращается за поручительством молодой человек.
— Нет, не отворачивайся от меня! — простонал Севастиан. — Я знаю, я виноват, я глупец, но я не предатель… Пожалуйста! Поверь мне!
— Боже мой… — вымолвил потрясенный Кесарий, обнимая Севастиана. — Успокойся, друг. Никто тебя не обидит. Успокойся…
Севастиан отчаянно навалился на Кесария, хватая и целуя его ноги.
— Что здесь происходит? — прозвучали спокойные и неспешные слова Леэны. — Севастиан! Александр! Каллист! Финарета!
Севастиан, дико обернувшись на голос Леэны, на секунду замер, потом вскочил на ноги, закрыл лицо руками и бросился прочь.
— Держи его! — закричал Каллист, срываясь с места. — Верна! Агап! Ловите его! Понесся доносить в Никомедию!
— Если этот несчастный и побежал в Никомедию, — рассудительно сказал Кесарий, тщетно пытаясь поймать ускользающую подушку, после того как Севастиан перевернул все вверх дном на его ложе, — то он не скоро до нее доберется.
— Он в наш большой сад удрал, а дорога — в противоположной стороне, — добавила Финарета. — Бедный. Бабушка, зачем он приходил?
— Не знаю. Не успела толком расспросить, — проговорила Леэна, ловко и уверенно поправляя подушки и простыни Кесария. — Дитя мое, что у вас здесь произошло?
— Я вам сейчас расскажу, что произошло! — воскликнул, задыхаясь от праведного гнева, Каллист.
Вдвоем с Агапом они уже тащили к Леэне перепачканного землей, зеленью и гравием чтеца. Могучий Агап, собственно, вовсе не нуждался в помощи махаонида, но Каллист этого не замечал. Верна семенил рядом, то и дело всплескивая руками и приговаривая: «Да что же это? Да что же это? Ума лишился, видно?»
Юноша теперь и впрямь походил на безумца — хитон разорван, светлые прямые волосы всклокочены, грязь размазалась слезами на лице.
— А парнишка-то умом точно тронулся, — заметил Агап. — Ты, Верна, прав был. Беда-то какая.
— Отпусти его, Агап, — приказала Леэна. Севастиан упал у ее ног, Леэна подняла его, прижав его к своему белому покрывалу и вытирая им замызганное лицо несчастного.
242
«В греческом доме, значительно измененном и усовершенствованном на востоке, где с ним познакомились римляне, их поразил больше всего обширный двор, ярко освещенный и окруженный портиком или перистилем… Вся внутренняя жизнь семьи сосредотачивалась …в перистиле. Это было обширное открытое пространство, окруженное со всех сторон портиками с колоннадой. Посредине помещался садик (viridarium) с корзинами цветов, с редкими кустами, с бассейнами, в которых держали дорогую рыбу. Занавеси или шторы, протянутые между колоннами, защищали эти галереи от солнца и делали их приятным местом для прогулок». (
243
«В глубине перистиля находилось большое, роскошно убранное помещение, которое служило в одно и то же время и гостиной, и местом отдыха, и даже парадной залой во время больших празднеств; называлось оно oecus (от греческого слова oikos — дом). Здесь часто сидел хозяин дома в тени широких штор, уединяясь от нескромных и докучливых посетителей». (