— Клянусь Аполлоном врачом! — воскликнул Каллист — и было непонятно, то ли он так поклялся другу, то ли это был возглас изумления. — Что за дикие мысли приходят тебе в голову?!
— Не дикие, — Кесарий продолжал смотреть куда-то мимо него. — Я ведь всегда боялся прижиганий, даже сам старался их не делать, когда была возможность. Не знаю, отчего, — тут он запнулся, и Каллисту показалось, что его друг чего-то не договаривает, — но не мог и все. Каутерион у меня всегда в ящике с инструментами был, как новенький, без дела. А сегодня… — он запнулся, — когда я чечевицу на себя пролил… Каллист, это выше моих сил, пожалуйста, обещай мне, что так меня лечить не будешь! Я помню, что Гиппократ говорил: «Что не излечивает лекарство, излечивает железо, что не излечивает железо, излечивает огонь…»
Каллист отказывался верить своим глазам — Кесарий едва не плакал. Вифинец растерялся. В голове не к месту всплыло окончание афоризма Великого Коссца: «…что не излечивает огонь, не может быть излечено».
— Конечно, не буду. Я ведь уже поклялся.
Каллист взял его ладони в свои.
— Буду лечить тебя безопасно, быстро и приятно. Как говорил твой любимый Асклепиад Вифинский.
— Безопасно, быстро и приятно? — переспросил Кесарий. Он снова улыбался. «Не к добру эти перепады настроения!» — мелькнуло у Каллиста. «Слишком он ослаб, тяжелая дискразия. Не дошло бы до френита».
— Тогда расскажи, как ты будешь меня лечить! — потребовал Кесарий, поворачиваясь на бок — лицом к Каллисту и забрасывая руку за изголовье кровати. — Неужто по системе Асклепиада?!
— Нет, согласно традиции косской школы.
— Я так и думал… Но все равно — рассказывай!
— Начнем с ванн. Итак, ванны. Два раза в день. Нравится? — спросил Каллист.
— Холодные? — с сомнением спросил Кесарий, надкусывая поочередно луковицу и смокву.
— Не бойся. Самые что ни на есть теплые. С отваром разных трав.
— Теплые ванны — это хорошо, я согласен, — Кесарий закончил луковицу и стал доедать смокву.
— Лекарства разные будешь пить. Сегодня Верна все из города привез, что я велел. Завтра приготовлю тебе лекарства. Пастилки от кашля с ревенем, гранатом и шафраном тоже сделаю.
— Меда не забудь положить, а то они противные на вкус… Финарета тебе захочет помочь, я думаю.
— Финарета захочет заниматься своим милым братцем.
— Не ревнуй. Кроме того, к заботе о братьях относится приготовление для них лекарств. И она сможет проверить, чем ты собираешься меня травить по методу косской школы.
— Прогулки, — продолжил Каллист, радуясь прежнему, уверенному и полунасмешливому тону Кесария.
— Прогулки?! Матушка не позволит.
— Если ты один отправишься, как сегодня утром, в таз головой, то не позволит, конечно. А если с Агапом под моим наблюдением — то она уже позволила.
— Отлично, — совсем повеселел Кесарий.
— Теперь ты мне дай клятву, что не будешь пытаться вставать сам.
— Во-первых, христиане не клянутся. Как ты помнишь, именно по этой причине мы и покинули Новый Рим. Во-вторых, — продолжил Кесарий, — а если мне это будет необходимо?
— Для необходимостей всех родов есть Агап. Он будет спать у входа.
— Дожил! До раба-постельничьего, — потер лоб Кесарий. — Я такое терпеть не могу — «пожалуйте, хозяин», одевание-умывание… и все такое. Пока Агап меня сегодня мыл, я оплакал свой жребий, по меньшей мере, четырежды. Он — хороший парень, только почему-то решил, что у меня совсем рук-ног нет. Что я вроде кукол, которые в Афинах девочки в жертву Артемиде приносят. Еще и Верна руководил всей этой мистерией. Тут тебе и Аристофана не надо. А ты как помылся?
— Отвратительно, если честно. Этот раб Прокл отравил мне все удовольствие от ванны. Я его выгнал, в конце концов.
— Прокл? Ты его выгнал, а он ко мне пришел. Стал рассказывать, как при прежнем хозяине баню топили, а теперь не топят.
— Эту ерунду он мне тоже говорил.
— И еще, что, дескать, здесь, в экусе прежний хозяин до смерти лежал, в параличе, сам вставать не мог, и в язвах у него червяки завелись даже — а такой молодой был!
— Ты запустил в него светильником? — живо поинтересовался Каллист.
— Откуда ты знаешь? — удивился Кесарий. — Хотел, но сразу поднять не смог… а этот вомолох тем временем успел убежать.
— Не слушай его, — возмущенно проговорил Каллист. — Обычная рабская пустая болтовня.
— Каллист, — негромко начал Кесарий, и на его лицо опять легла тень душевной муки. — Каллист, вас ведь много учили на Косе… я имею в виду… ну, прогностике?[247]
247
Учение о прогнозе болезни, так называемых «критических днях» (днях, в которые совершается некий суд (греч. «крисис») в течении болезни и судьбе больного; в ней отражается связь с философией числа Пифагора), — одна из характерных черт косской школы, восходящая к Гиппократу и отраженная в трактате «Прогностика» Корпуса Гиппократа. На ее закате эта особенность неоднократно высмеивалась в эпиграммах, в которых подчеркивалось неспособность врача-коссца к лечению болезни, а лишь к прогнозу и получению гонорара. Другие античные врачебные школы (например, методическая, основателем которой часто считают Асклепиада Вифинского) высмеивали учение о критических днях.