— Да, как же без нее.
— Видишь ли… В Александрии ее не очень жалуют… Я в ней не силен, одним словом. А ты ее хорошо знаешь. Финарета говорила, ты мой кризис предсказал.
«Как хорошо, что Финарета умолчала о том, что я предсказывал этот кризис несколько дней подряд!» — подумал Каллист и сказал вслух:
— Да, прогностика была у нас одним из основных предметов. Неспроста про нас, коссцев, столько эпиграмм сочинено.
— Каллист, послушай, — горячо обратился к нему Кесарий. — Ты должен это знать — ответь мне. Только скажи правду, пожалуйста. Поклянись, что скажешь мне правду!
— Ты весь вечер меня клясться будешь заставлять? — добродушно ответил Каллист. — Хорошо, клянусь Аполлоном врачом — скажу тебе правду.
— Какой у меня прогноз, Каллист? — вдруг прошептал Кесарий умоляюще.
Таким Каллист не видел его никогда — в блестящих от сдерживаемых слез глазах его друга были растерянность, страх и отчаяние.
— Кесарий! — воскликнул Каллист, забыв, что лежащий перед ним на белоснежных простынях изможденный человек с желтоватой кожей — не Кесарий, а Александр. — Кесарий, хороший прогноз, клянусь тебе — хороший! Хороший!
Он обнял его — так, как обнимал когда-то Фессала, рыдающего у гроба Леонтия архиатра — Фессал тогда даже высморкался ему в хитон. Кесарий схватился за его плечо, приподнялся, тяжело дыша — как ныряльщик за жемчугом с острова Делос, — и спросил, глядя ему в глаза:
— Ты, правда, думаешь, что я … поправлюсь?
— Несомненно. Только нужно время, — с непоколебимой уверенностью помощника архиатра Нового Рима ответил Каллист, слегка похлопывая его по спине.
— Но я раньше так не болел! — высказал Кесарий последнее из терзавших его сомнений.
— Вот поэтому ты и удивляешься своей болезни! Что, ты совсем-совсем никогда не болел? И в детстве даже?
— Да нет почти. Так, чтобы с постели не вставать — никогда. Ну, лошадиной оспой болел еще лет в семь. Да у нас ею все болеют. Мы с Саломом вместе переболели…
Он вздохнул, произнеся имя Салома.
— Знаешь, — подумав, ответил Каллист, — крепкие телом люди обычно очень бурно болеют, если все-таки заболевают. Это, кажется, у Аретея в «Острых болезнях».
— Да? — с надеждой переспросил Кесарий, стискивая в своих длинных худых пальцах его хитон. Вдруг он задумался, и лицо его снова потемнело.
— Но у меня ведь не хроническая болезнь? — с отзвуком волнения в голосе спросил он — то ли Каллиста, то ли себя самого. — Не фтиза? Не язва легкого?
— Нет! — уверенно ответил Каллист. — Глупости говоришь ты, на ночь глядя. Ты устал за день. Завтра я за тебя возьмусь — и ванны, и лекарство, и прогулки, и массаж…
— Массаж? — Кесарий отпустил хитон Каллиста.
— Да, растирание и разминание помогут тебе мясо на кости нарастить. И катаплазму на грудь со старым оливковым маслом, салом, литаргом и халкитисом.[248] И еще катаплазмы с медом.
— Катаплазмы? Припарки? Зачем с медом? На какое место? — нахмурился Кесарий.
— Обертывания. На все тело. Припарки с медом. Для начала, а там посмотрим. Ну, нравится тебе мое лечение?
— Пока да, — Кесарий взял себя в руки, голос его снова стал ровным. Он откинулся на подушку и улыбнулся.
— А кровопускания? — спросил он.
— Нет, думаю, что не надо. Ты слишком слаб для них.
— Согласен с тобой. Оказывается, у косской школы и последователей Асклепиада много общего.
— И, конечно, промывания.
— Какие такие промыва… — начал Кесарий, но шевеление занавесей у входа прервало его гневную речь.
Леэна со светильником в руках вошла в экус в сопровождении Верны и Агапа.
— Вот я так и говорил вам, госпожа! — всплеснул Верна руками. — Вместо сна и покоя у них теперь будут разговоры до утра.
— Верна, ты забываешь, что перед тобою не две Финареты, а взрослые мужи, которые давно имеют право носить тоги, — заметила Леэна, пряча улыбку.
— Упаси меня Боже от двух Финарет, — пробормотал Верна. — С одной-то не справиться.
Леэна поцеловала Кесария и, несколько раз перекрестив его, смазала лампадным маслом пунцовое пятно от чечевичной похлебки на его груди.
— Ну, дитя мое, спокойной ночи. Христос, свет радости, да сохранит тебя. Слушайся Каллиста. Если что, зови Агапа. Завтра пойдешь на прогулку.
— Я, барин, туточки буду, — раздался голос Агапа, устраивающего себе ложе из одеял и соломы у внутренней двери.
— Спокойной ночи и тебе, Каллист, дитя мое.
Она размашисто перекрестила его и спохватилась:
— Ох, прости, не обижайся.
248
Литарг («каменное серебро», глет) — оксид свинца (II); халкитис (хальцит) — сульфат меди. Такую припарку рекомендовал Гален для лечения хронических заболеваний легких, в том числе фтизы (туберкулеза).