— Я не обижаюсь, — улыбнулся тот. Леэна обняла его, поцеловала в лоб и, оставив светильник, вышла вместе с Верной.
Кесарий лежал на спине, улыбаясь, и о чем-то думал, глядя на трепещущее пламя. Каллист осторожно взял со столика свою кифару, погладил теплое дерево. Струны поприветствовали хозяина негромким, словно далекий прибой, гулом.
— Сыграй, пожалуйста, Каллист! — попросил Кесарий. — Я ведь никогда не слышал, как ты играешь.
— Хорошо, — легко согласился тот.
Каллист сел на медвежью шкуру, оперся спиной о ложе Кесария и нежно тронул струны.
… Когда последняя низкая струна затихла, Каллисту почудился звук легких шагов — будто кто-то быстро шел, почти бежал, по перистилю к таблину. Ему показалось, что он увидел в темноте белое покрывало.
— Каллистион, — проговорил Кесарий, касаясь его плеча. — А, Каллист? Слышишь? Что с тобой?
— Задумался. Ну что, понравилось тебе?
— Ах, Каллист… — ответил восторженно Кесарий. Вдруг он весело посмотрел на друга и спросил:
— А ты точно уверен, что ты — не христианин?
16. Об ипсистариях и иатролиптах
— Что ж, здравствуй, горькое диогеново счастье! — произнес Кесарий. — Нос вытирали, а теперь и обувают…[249]
— Не спорьте, барин, — ответил Верна, застегивая на нем сандалии. — Поберегите силы. Еще дойти до триклиния надо.
— Да уж дойду, — мотнул Кесарий остриженной головой.
Каллист молча подал ему руку, помогая подняться. Агап и Верна ловко поддержали Кесария с боков, и он стал посреди экуса, пошатывающийся, счастливый, держащийся за плечо друга. Верна заботливо одернул на Кесарии новый хитон из светлой льняной ткани, набросил на его плечи легкий шерстяной плащ и ловко застегнул серебряную фибулу.
— Пойдем, — решительно сказал названый сын Леэны, отстраняя раба и делая шаг, словно моряк на палубе корабля в хорошую ноябрьскую качку.
Агап и Каллист крепко держали его, и он смог сделать еще несколько шагов, несмотря на дрожь в ногах.
— Какое утро… красивое! — проговорил он, наконец, останавливаясь у занавеси в экус и переводя дыхание. — Давай постоим… полюбуемся, Каллист!
— Присядешь? — осторожно спросил его вифинец.
— Нет, зачем. Какой запах… мальвы цветут… у меня и раньше от них всегда голова кружилась, — стараясь казаться беспечным, продолжил Кесарий. — Пойдем! — оживился он, видя спешащую к ним Финарету. — Вот, до пруда дойдем…
До пруда они добрались довольно гладко, и Кесарий поспешно нагнулся над ровной поверхностью воды.
— Я же говорила вам, Александр врач, что это медное зеркало — уродское… то есть я хочу сказать, там все неправильно отражается. Гиппархия раз в него посмотрелась и полдня ревела, потому что решила, что она на Архедамию похожа. Хотя Архедамия вовсе не уродина, просто Гипархия говорит, что у нее зубы большие… а мне кажется, это все ерунда. А вы же видели Архедамию, ей плохо стало во время купания Митродора в Сангарии?
— Видел, — кивнул Кесарий, придирчиво изучая свое отражение, сквозь которое весело выныривали, резвясь, пестрые рыбки. — Волосы долго не отрастут, наверное…
— Ну, похудел, похудел, да еще и остригли, конечно, изменился немного, — заторопил его Каллист. — Давай, вставай-ка, а то утопишься еще, Наркисс!
— Я вам составлю особую припарку для волос, Александр врач, — говорила Финарета. — Хрисофемида мне рассказала. Ее старшую тетку замуж никто не брал долго, потому что волосы плохие были. И тогда ей посоветовали эту припарку. Тетка уже пять лет замужем, двойню родила. В Пифии живут.
Наконец, Кесарий с помощью Каллиста и Агапа добрались до триклиния. Их встретила Леэна в светло-серой столе.
— Вот здесь садись, сынок, — сказала она. — Подушек достаточно, обопрись и приляг.
Она села рядом с Кесарием. Финарета и Каллист оказались друг напротив друга.
249
Кесарий имеет в виду историю из жизни знаменитого киника Диогена Синопского, рассказанную у Диогена Лаэртского (О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / пер. М. Л. Гаспарова. М.: Мысль, 1986. «Часто он объявлял во всеуслышание, что боги даровали людям легкую жизнь, а те омрачили ее, выдумывая медовые сласти, благовония и тому подобное. По той же причине он сказал человеку, которого обувал его раб: „Ты был бы вполне счастлив, если бы он заодно и нос тебе утирал; отруби же себе руки, тогда так оно и будет“»).