Каллист открыл рот от изумления.
— Ты же… ты же не обрезан, Кесарий! Что за ерунду ты говоришь? Какой из тебя иудей? — как-то само вырвалось у него.
— Это мне повезло, папаша не успел обрезаться и нас не обрезал с Григой и Саломом, как-то у него заминка с этим вышла, — ответил Кесарий, не замечая, как Верна строит им обоим страшные глаза.
— Финарета, пойди, девочка моя, принеси еще молока, — удивительно приветливо вдруг сказала Леэна и незаметно толкнула названного сына в бок.
Но Кесария было не остановить. Он продолжал увлеченно рассказывать, обращаясь к Каллисту:
— А ты что, не знал? Ипсистарии могут в синагоги ходить, они прозелитами считаются. У Митродора дед строгим ипсистарием был, заставил родителей его обрезать… бедный Митродор потом даже операцию эписпасии[253] делал, а то как бы он в таком дедовском виде в бани ходил и древней эллинской вере покровительствовал!
Кесарий и Каллист рассмеялись.
— А на каком месте это обрезание делают? — прозвучал голосок Финареты.
Воцарилась тишина. Верна растерянно молчал, погрозив пальцем неизвестно кому.
— Ни на каком, — вдруг ответил Кесарий, нарушив тишину. — Это просто так говорится. Метафора.
— Да, метафора, — подхватил Каллист, стараясь не смотреть на Леэну. — Риторическая фигура.
— А-а, — заскучав, протянула Финарета.
Кесарий продолжал как ни в чем не бывало:
— Маму выдали замуж за отца, когда он был ипсистарием. А крестился он, когда мне было лет семь. Помню, мы еще с Григой должны были на ипсистарских радениях сидеть. Огонь горит, Второзаконие читают. Я там спать с открытыми глазами научился, а Грига — нет. Он, бывало, на плечо мне голову положит, и сопит — спит. Как-то во сне опрокинул подсвечник, одежда на нем загорелась, еле потушили — хорошо Николай, отцовский друг по Британскому легиону, недолго думая, на Григу вылил всю воду из священного какого-то там корыта. Грига здоровешенек остался, без ожогов обошлось, а Николаю из-за этого запретили приходить в собрания. А он, не будь дураком, взял и крестился.
Финарета залилась звонким смехом.
— Папаша тут мой призадумался, и сам крестился… Ну, тут как раз император Константин собор созвал, ясно было, что он христианству благоволит. Вот отец и сделал свой выбор… — Кесарий усмехнулся и продолжил: — Да, Горгонии повезло — ей ходить туда не надо было, девочку в вере матери воспитывали. А нас пытались ипсистарически воспитывать.
Леэна смотрела на Кесария и молча улыбалась.
— Самое смешное — я с самого начала твердо знал, что мы с Григой и Саломом христиане. Просто так надо, что бы папа не огорчался… мягко говоря. Я-то и не помню даже, когда я о Христе впервые услыхал. Мне кажется, я всегда о Нем знал. Грига тоже так говорит… Помню, я Салома и Григу уговорил, когда мы в Кесарии Каппадокийской были, сходить в христианскую церковь. Нас няньки обыскались, маме боялись говорить, наконец сказали, она в отчаянии побежала в церковь помолиться — а тут и мы, сидим у Креста, мозаика такая красивая на стене, как сейчас помню… у Спасителя глаза открыты, потому что Он добровольно смерть за людей принимает… Сидим у Его ног, хлеб едим. Угостили бабушки. Она нас — целовать, шлепать, снова целовать… Хорошо-то как было! Мы маленькие были еще, на женской половине жили.
Финарета, не отрываясь, смотрела на Кесария и задумчиво наматывая рыжую прядь на средний и указательный пальцы.
Каллист с отчаянием разбил яйцо и выпил его.
— Кушай, милый, — благосклонно кивнула ему Леэна. — Не слушай мою тараторку. Александр, тебе бы тоже очень полезно выпить парочку яиц.
— Ванна готова, барин, — сказал вошедший Агап. — Как хозяйка велела, так я и сделал.
— Отлично! — обрадовался Кесарий, вылезая из-за стола.
— Осторожнее, дитя мое, — сказала Леэна.
В ванной комнате было светло и солнечно, сотни зайчиков играли на полу и стенах, отражаясь от медных подсвечников, кувшинов и зеркал. Кесарий сел на скамью и продолжал начатый рассказ:
— У нашего отца вообще большая любовь к римским обычаям. Он в Британском легионе в молодости служил… Вот ты когда пуэрильную тогу на взрослую сменил?
Каллист попробовал воду рукой и велел Агапу влить в ванну содержимое кувшина. Темный отвар заструился в прозрачной воде, и сильно запахло мятой. Он вспенил воду ребром ладони и, выпрямившись, ответил:
— Слушай, так я ее вообще практически не носил… у меня хитон был… глупости, тоже мне — тога пуэрильная. Ну, когда совершеннолетие было, в шестнадцать лет, дядя меня возил в Никомедию — вот только тогда и надевал, наверное, чтобы снять тут же. У меня ее не было — шить пришлось.
253
Эту операцию (эписпасия) скрытия следов обрезания упоминает апостол Павел в 1 Кор.7:18: «Призван ли кто обрезанным, не скрывайся» (μη έπισπάσθω) и описывает Цельс в своем труде «О медицине».