Кесарий с обреченным видом поднес напиток ко рту.
— Ну, же, смелей! — подбодрил его Каллист. — Вспомни Сократа!
Кесарий поперхнулся от смеха.
— Теперь дай мне смокву! — потребовал он, прокашлявшись.
— Нет, только после того, как ты выпьешь все, — ответила Леэна. — В прошлый раз ты у Верны все смоквы съел и ничего не выпил. Ты тоже, Каллист, не прав. Зачем ты потакаешь Александру в его дурачествах с лекарствами? Его-то понять можно — он болен, а, заболев, вы, мужчины, становитесь хуже детей.
— Каллист в детстве болел. Сириазис[261] перенес, — сказал Кесарий совершенно серьезно. — Помнишь, ты рассказывал, что тебе тесто с яичным желтком прикладывали к родничку? По Сорану?
— Пока ты говорил всю эту ерунду, мог бы выпить лекарство уже несколько раз.
— Дай мне смокву, я заем это липкое снадобье! В горле противно, не могу проглотить ничего.
— Нет, Каллист, не иди у Александра на поводу. Александр, пожалуйста! Мы все ждем.
Кесарий вздохнул, зажмурился и осушил чашу.
— И отчего ты не слушаешься Каллиста?
— Как — не слушаюсь?! — возмутился Кесарий. — Да он попросту мною помыкает!
— А ваш утренний спор о промываниях? Что ты ему твердил, не переставая?
— «Я не дамся!» — подсказал Каллист. — Жаль, что мой панегирик клюсмам останется незаписанным!
— Такое впечатление, что тебе пять лет, Александр, — покачала головой Леэна, протягивая страдальцу смоквы.
— Четыре, — исправил Каллист. — В пять мальчиков уже на мужскую половину переводят. А тебя во сколько перевели?
— Меня в пять и перевели, — добродушно ответил Кесарий, жуя нежную смокву. — А Григу в семь. Он у нас болезненный был. Да и папаша все время путал, сколько кому из нас лет. Занят был всегда очень. То в собраниях ипсистарических, то в судах. А я не был болезненный и очень хотел поскорее перевестись на мужскую половину. А тебя когда перевели?
— А у нас только мужская половина в доме и была, — сказал Каллист. — Меня же дядя воспитывал.
Леэна зорко посмотрела на Кесария.
— А это что? — она достала сушеные финики из-под подушки.
Каллист захохотал. Кесарий смущенно потупился, что вызвало у вифинца новый приступ хохота.
— Честное слово, Александр, можно подумать, мы тебя морим голодом! Зачем ты прячешь еду под подушку? Это Финарета тебе принесла? Можешь не отвечать. Я вижу по глазам.
— Не ругайте Финарету, матушка! — взмолился Кесарий, смеясь. — Она добрая девушка… А финики я, действительно, спрятал, чтобы ночью были под рукой… и забыл. Ночью, бывает, есть захочется…
Он виновато смотрел на Леэну. Та не могла сдержать улыбки.
— Ах, дитя мое…
Она села рядом с ним, взяла за руки.
— Ты поправишься, дитя, — сказала она.
— Правда? — серьезно переспросил он.
Она обняла его, прижимая к груди. Он поцеловал ее руки.
— Матушка… сколько бед я вам причинил!
— О чем ты? Финарета уже разболтала?
— Я сам случайно услышал… — покачал головой Кесарий. — А сколько издержек! Я не смогу отдать вам деньги в скором времени…
— Александр, — строго сказала Леэна. — Чтобы я больше не слышала про издержки.
— Нет, госпожа Леэна, — ответил Кесарий, приподнимаясь на локте и глядя в ее голубые глаза. — Услышите. Как будто я не понимаю, сколько денег уходит на лекарства для меня!
— Упрямец! — покачала она головой. — Так что ж ты не пьешь их, как положено, а устраиваешь нам представления, как вомолох?
Он снова поцеловал ее руки.
— Вы не против того, что я называю вас матушкой? — тихо спросил он.
— Это счастье — иметь такого сына, как ты. А ты не против того, что я зову тебя сыном? — спросила спартанка и добавила: — Видишь ли, раз уж так случилось, нам следует называть так друг друга — чтобы случайно не оговориться на людях.
— Да, все по Евангелию — получит и матерей, и сестер… Как хорошо! — проговорил Кесарий. — В вас я обрел еще одну мать, в Финарете — сестру… Но Христос даровал мне и прекрасного друга, Каллист, — с этими словами Кесарий сжал руку вифинца, сидящего подле него и смотрящего на них с Леэной с немного грустной улыбкой.
— Да, Каллист зовется согласно со своим нравом, — кивнула Леэна.
— Ты всем пожертвовал ради меня… ради того, чтобы разделить мое изгнание…
Кесарий смотрел на Каллиста — в его синих глазах была невыразимая благодарность.
Вечер. Трещат, не умолкая, цикады. Теплый ветер наполнен ароматом цветущего миндаля. Анфуса забирает у лежащего в саду на подушках Протолеона поднос с остатками ужина. Кормилица приносит ребенка, завернутого в пестрое сирийское одеяльце. Глаза страдальца загораются тихой радостью.
261
Сириазис — точно не идентифицированная детская болезнь, описанная в античности, вероятно, соответствующая тепловому удару.