— И отец, и брат, сколько родни появилось, подумать только! — с раздражением проговорил Каллист вслух и добавил шепотом:
— Пантолеон, ты ведь можешь сделать так, чтобы Кесария не крестили? Иначе я… я умру.
В ветвях дуба щебетали птицы. Каллист молча стоял и слушал.
Вдруг раздался звук струн. Кто-то играл на кифаре и пел:
Каллист обернулся на голос, звучащий из тьмы.
Финарета стояла спиной к восходящему солнцу. Ее рыжие волосы сияли.
— Я решила сыграть для тебя, Каллист. Ты в печали, и кифара бы утешила тебя — но у тебя болит рука, — серьезно сказала она.
— Мы уже приехали, останови, Агап, — сказала Леэна. — Это церковь Христа Милостивого.
— Мы так быстро добрались до Никомедии? — удивился Кесарий.
— Нет, это не Никомедия, мы проехали ровно полпути до нее, — отвечала Леэна.
Они зашли в небольшую базилику — впереди Леэна, позади — Кесарий, поддерживаемый Агапом и опирающийся на костыль, и остановились в пустом и гулком притворе.
— Агап, ступай к лошадям, распряги их, — велела Леэна. — Мы надолго сюда.
Агап поставил на пол корзину с хлебами, поверх которых лежал чистый белый хитон, сложенный вчетверо, — крещальный хитон Кесария.
— Присядь, сынок, — сказала пожилая спартанка, указывая на каменные сиденья у стены. — Я скоро приду.
Кесарий кивнул, сел и прислонился к стене, закрыв глаза. Рассветало.
…Леэна вышла из базилики и направилась к дому Гераклеона, темневшего среди деревьев. Света не было ни в одном из окон — все обитатели дома пресвитера еще спали. Леэна кивнула, словно соглашаясь со своими мыслями, и медленно направилась к одинокой часовне, дверь в которую не закрывалась ни днем, ни ночью.
Это и была часовня Пантолеона.
Его тело после казни долго лежало здесь, сначала под известняковой плитой, которую еле дотащили сюда Вассой и Провиан. Лаврентий ничего не мог делать — он лежал рядом на земле и плакал навзрыд. Он не уходил несколько недель, едва прикасался к кувшину с водой и лепешкам, что приносили ему, и тогда Вассой с Провианом сделали над могилой шалаш, и Лаврентий там жил всю осень, а зимой неожиданно встал с земли, пришел к Провиану, в изорванном хитоне, без плаща, с обмороженными пальцами на ногах, и сказал:
«Он умер, но живой».
И еще сказал:
«Надо построить часовню из камня».
Все говорили тогда, что Лаврентий сошел с ума. Но глаза его были светлы и умны, и взгляд его больше не был мутным и потерянным — каким он до этого встречал приносивших ему пищу в шалаш…
Леэна словно пробудилась от воспоминаний и вздрогнула — в часовне ярко горели свечи. Она не успела удивиться, как из темноты раздалось негромкое ржание.
— Пегас? — позвала она. — Иди сюда. Мне не за что тебя бранить. Ты не отвечаешь за сумасбродство своей молодой хозяйки.
Она потрепала его по гриве и увидела, что из часовни на тропу падал свет.
Леэна, перекрестившись, вошла в часовню.
Финарета и какая-то девица с непокрытой головой, в мужской тоге[274] вместе ставили свечи, заполняя все свободные места на надгробии пустого гроба Пантолеона.
…Здесь нет его тела. Коста давно уже перенес его в свой новый город. Они ведь были такими друзьями, Леонта и Коста, да. Если бы не Леонта, Коста не смог совершить свой дерзкий побег на Острова. Когда он стал императором, вызвал к себе письмом Пантолеона, а ему принесли камень от гроба в Никомедии, маленький белый известняк, и масличную ветвь. «Что это за христианский сумасшедший?» — шепнул Лициний[275], указывая на Лаврентия, а тот смотрел прямо на императора Константина своими синими глазами и улыбался — печально и светло. И тогда Коста сам пришел в Никомедию. Пришел, как Давид, в одном белом хитоне, босой, и долго стоял у гроба — а снаружи играли на флейтах и пели люди. Коста молчал. Он уже разучился плакать после казни Криспа…[276]
273
Песнь Спасителю Христу святого Климента (по:
276
Крисп — любимый сын Константина, которого по ложному навету Константин приказал казнить.