— Леонтий позволил тебе отлучиться, я просил за тебя, — ободряюще ответил ему Кесарий, направляясь ко входу в роскошную гостиницу.
Прежде чем он подошел к входной двери, та распахнулась, и навстречу Кесарию вышел еще один Кесарий, только бородатый и в длинном белом хитоне.
Каллист подумал, что перепил вчера у Митродора лесбосских вин.
— Шлама, ахи![42] — закричал второй Кесарий, подбегая к первому.
Каллисту стало нехорошо, и он прислонился к стене гостиницы.
— Шлама! — закричал Кесарий, заключая своего двойника в объятия и подводя его к Каллисту.
— Это — Абсалом, или просто Салом, мой брат, — радостно сказал он.
— Брат? — потрясенно переспросил Каллист, глядя то на безбородого, то на бородатого Кесария.
— Молочный, — раздался негромкий голос за спиной Кесария.
— Господин Григорий? — обернулся в тревоге Абсалом. — Вы же обещали в постели лежать и брата вашего дожидаться! Ну вот, видишь, ахи[43], он не слушает никого, что ты тут будешь делать! — и он в отчаянии хлопнул себя ладонями по бедрам.
— Да, молочный, Грига, молочный, — сказал Кесарий, обнимая невысокого, тонкокостного человека с редкой бородой и ранней лысиной, которая уже отчетливо определялась и резко контрастировала с молодыми чертами лица. — Я приехал с Каллистом, будем вдвоем тебя осматривать, лечить и убеждать следовать правильной диэте[44].
— Я здоров, — отмахнулся Григорий. — Здравствуй, Каллист! Я очень рад тебя видеть. Ты не крестился еще? А я вот уже пресвитером стал… — он тяжело вздохнул. — И сбежал, — добавил он, криво усмехнувшись.
— Сбежал? — удивленно спросил Каллист.
— Хватит, право слово, во дворе разговаривать, пройдем в дом, наконец! — потребовал Кесарий.
Они прошли в комнаты, где остановился Григорий и единственный сопровождавший его раб, Абсалом. Беглец расположился в самой лучшей части гостиницы, с видом на море, и обстановка снятых им комнат говорила, что Григорий не нуждался в деньгах. Правда, стол был накрыт скромный — местное вифинское вино, жареная курица, свежевыпеченный хлеб и луковицы.
— Ешьте, друзья мои, ешьте, — сказал Григорий, опускаясь в кресло. — Я не в силах ничего проглотить, кроме хлеба, намоченного в вине. Что за ужасное потрясение! Зачем я согласился на это! Теперь приходится бежать, обманывать нашу несчастную мать и сурового отца, лгать, что еду на воды…
— Так ты все-таки не на воды? — сдвинул брови Кесарий. — Я-то решил, что ты передумал ехать в пустыню к Василию и занялся собственным здоровьем.
— Василий ждет меня, — со вздохом проговорил Григорий. — Как ты не понимаешь, Кесарий! Молитва, уединение, книги! Он меня ждет!
— Подождет, — веско ответил Кесарий. — Не девушка.
— Он — мой друг! — вспылил Григорий. — Ты не понимаешь, что такое дружба!
— Григорий, мне кажется, у тебя сильная дискразия, — вмешался в разговор Каллист. — Тебе не следует сейчас напрягать свои силы.
— Слышал? Ты слышал? Каллист, к твоему сведению, врач гиппократовой школы, если ты мне не доверяешь, как атомисту безбожному! — закричал Кесарий.
— Я никогда не называл тебя безбожным атомистом, — прошептал Григорий, вжимаясь в кресло и накрываясь по самый подбородок толстым шерстяным покрывалом.
— Не ты, папаша называл! — рявкнул Кесарий. — Ему онки[45] Асклепиада как кость в горле! Еще бы он и разбирался в том, что говорит, совсем хорошо было бы!
На несколько мгновений воцарилось молчание. Его снова нарушил Каллист.
— Мне кажется, благоразумно сначала восстановить гармонию желчи и флегмы на водах, хотя бы здесь, в Астаке, а потом отправиться в уединение философствовать. Не думаю, что такое избыточное смешение флегмы и особенно черной желчи могут способствовать философской жизни.
Григорий с тревогой смотрел на Каллиста и на брата.
— И сколько времени мне придется пробыть на водах, Кесарий? — спросил он умоляюще.
— Два месяца, я думаю, — заявил тот.
— Месяц! — с неожиданной твердостью возразил Григорий.
Они начали спорить, но победил Кесарий.
— Полтора, и ни неделей меньше! — с каппадокийским акцентом произнес он.
— Хорошо, брат мой, — вздохнул Григорий. — Я не хочу тебя опечаливать непослушанием твоему врачебному искусству.
— Не только моему, но и искусству Каллиста, — уже более умиротворенно сказал Кесарий и обратился к Абсалому: — Салом, иди сюда, что ты стоишь у дверей, садись с нами за стол!
42
Шлама, ахи! (сир., арамейск.) — Здравствуй, брат! Благодарю за бесценную дружескую помощь в переводе здесь и далее в повести фраз на арамейский (сирийский) язык Dr Siam Bhairo и Anne Burberry (Exeter University).
44
«Диэта» в античной медицине — не только целебная для того или иного человека особенность приготовления и приема пищи, а весь образ жизни, включающий физические упражнения, ритм сна и бодрствования, использование целебных источников и т. д.
45
Онки — постоянно движущиеся мельчайшие частицы тела, при застое которых, согласно теории Асклепиада Вифинского, возникает болезнь. Теория Асклепиада отвергала традиционный взгляд врачебной школы Гиппократа на тело и происхождения болезней как смешение и равновесие четырех жидкостей (крови, флегмы, желчи, черной желчи).