— Каллист! — с укоризной произнес Кесарий. — Не увлекайся, пожалуйста!
— Увлекаться я буду, или нет, — нахмурился Каллист, — но ведь выходит именно так, что скажешь, Севастиан? Бог послал Иисуса на смерть, а Сам остался в стороне?
— Этого требовала правда Божия, — негромко ответил Севастиан, втягивая голову в плечи.
— Чего требовала такая странная правда? Чтобы сына убивать? Даже у людей такого не бывает! — возмутился Каллист.
— О, у людей много чего бывает, — вдруг произнес Кесарий и, опершись рукой на подушку, устремил взгляд в окно — словно не хотел, чтобы друг увидел его глаза.
Они не заметили, как вошла Леэна.
— А я думаю, что во всем этом гораздо больше тайны, чем кажется тем, кто об этом толкует, — сказала она.
— Что ж, госпожа Леэна, теперь и не говорить об этом? Константин пробовал запретить споры — ничего ведь хорошего не вышло! — неожиданно смело сказал чтец.
— В старое время никто не вдавался в споры — мы пели Христу как Богу, — отвечала диаконисса.
— Вот-вот! — подхватил Севастиан. — «Как»! Именно «как»!
— А мученики совершали свою мартирию, зная, что Христос с ними, и Бог с ними, — продолжала Леэна. — Страдающий с ними Бог. Бог воскресший.
— Как Дионис, — сказал Каллист.
— Вот и получается — эллинство! — вскипел Севастиан.
— А у тебя получается — варварство, — ответил Каллист. — Два бога, старший и младший. Ты кому из них молишься первому? Тому, кто Иисуса убил?
— Да не может быть двух богов, что ты за ерунду говоришь, Севастиан! — раздался голос вездесущей Финареты. — Это у Пистифора твоего теперь появилась возможность хоть двум, хоть двадцати двум богам поклоняться, раз его Юлиан главным жрецом сделал!
Севастиан не знал, что отвечать, и покраснел.
— Финарета, Севастиан молится Отцу и Сыну и Духу Святому, Богу единому, — ответила Леэна. — Не нападай на него так.
— Ну да, — ответил Севастиан, снова осмелев.
— Так что — иное Отец, иное — Сын?
— Не «иное», а «иной», — подал голос Кесарий. — Говоря «иное», ты именуешь природу. Она у них одна, божественная. А говоря Иной и Иной, различаешь по ипостасям. Равные и разные, а не первый, второй, третий, как в Сирийском легионе.
— Это все излишняя мудрость, — заявил Севастиан. — Надо по Писанию.
— Тогда почему Иисус говорит, что Он — от начала Сущий? — спросила Финарета.
— Это Он образно говорит, так как Он был в начале всего сотворенного.
— Образно? — возмутилась рыжая девушка. — Очень легко все на образность списывать, когда Писание противоречит твоим взглядам. — Это вот так вот образно Он себя именем Бога именует? Ведь Бог в купине Моисею назвал Себя Сущим?
— Ну Иисус и есть второй Бог, я же не отрицаю, — ответил Севастиан. — Бог сделал Иисуса богом. Иисус сам говорит: «Отец Мой более Меня».
— Это Он тоже образно! — завопила Финарета. — Это оттого, что Он стал человеком и поэтому как человек меньше Бога!
— Финарета, помолчи, — заметила Леэна. — Так цитатами можно сутками напролет перекидываться, наподобие циркачей, что мячами жонглируют. Чем, собственно, последние лет двадцать-тридцать все и занимаются, после того как Коста прекратил гонения на христиан.
— Кто? — переспросил Севастиан, не поняв.
Леэна несколько смутилась.
— Император Константин, я имела в виду.
— Если вы меня выслушаете, я вам скажу, как я верую, — вдруг заговорил Севастиан. — Прежде всех веком Бог создал Премудрость, или Сына. А потом создал Им, словно инструментом, все остальное. Поэтому Сын — образно говоря, второй Бог, он выше твари. И поэтому мир — один, а не сотни миров, как учил нечестивый Ориген.
— Ну, Премудростью можно и один, и сто пятьдесят один мир сотворить, — заметил Кесарий. — А ты, Севастиан, самого Оригена-то читал?
— Нет. И не собираюсь, — гордо ответил тот. Кесарий покачал головой, но ничего не сказал.
— Все эти разговоры о Премудрости прежде веков — прекрасные и таинственные, несомненно, но для меня важно знать одно — спас нас Бог или нет? — сказала Леэна. — Совершилась сотерия человечества или нет?
— Вот именно! — воскликнул Каллист. — Только Бог может спасать. Это ясно.
— Вот послушай, Севастиан… — Леэна взяла свиток.
«Творение всегда совершается либо из некоего предсуществующего материала, либо из ничего; и сотворенное всегда остается внешним для творящего или созидающего, на него не похожим, ему не подобным, „иносущным“. Сын рождается, ибо бытие Его принадлежит к необходимости божественной природы. Она плодоносна, плодовита сама по себе. Сущность Отца никогда не была недовершенной, так чтобы нечто к ней принадлежащее привзошло к ней впоследствии…»[279]
279
Текст св. Афанасия цитируется с разъяснениями знаменитого историка церкви и патролога о. Георгия Флоровского.