— Стать эллинами для эллинов — чтобы явить Христа эллинам! — воскликнул Кесарий. — Так и должно быть!
— Твой брат и Василий этим и занимаются, — кивнула Леэна.
— Ваш брат — друг Василия из Кесарии? — спросил Севастиан настороженно.
— Ну вот, Каллист, теперь и я сказала необдуманные слова, — произнесла Леэна.
— В Кесарии много Василиев, — заметил Кесарий. — Какой из них тебе не нравится?
— Тот, который за «омоусиос», — ответил Севастиан, — и всех на свою сторону перетягивает своей хитрой философией, которой он в Афинах обучился. По стихиям мира сего, а не по Христу.
— Я тоже за «омоусиос», — ответил Кесарий[280].
— Вы — не по стихиям мира сего, — тихо и смущенно ответил ему Севастиан.
— Да Бог с ним, с Василием! — заметила Леэна. — Давайте лучше Афанасия почитаем.
«Есть созерцаемое и живое единство Отца и Сына. Божество от Отца неизлиянно и неотлучно пребывает в Сыне, и в лоне Отчем никогда не истощается Божество Сына… Отец и Сын едины и едины в единстве сущности, — в нераздельном „тожестве единого Божества“. Сын имеет неизменно Отчую природу, и Божество Сына есть Божество Отца. „Единосущный“, „омоусиос“, означает больше, чем только равенство, одинаковость, подобие. Это — строгое единство бытия, тожество нерасторжимое и неизменное, неслиянную неотъемлемость Сына от Отца. Понятие подобия слишком бледно. Единосущие означает не только подобие, но тожество в подобии. Отец и Сын одно не в том смысле, что одно разделено на две части, которые составляют собою одно, и не в том смысле, что одно поименовано дважды. Напротив, два суть по числу потому, что Отец есть Отец, а не Сын, и Сын есть Сын, а не Отец; но естество — одно. Если Сын есть иное, как рождение, Он есть то же как Бог. Отец и Сын суть два и вместе — нераздельная и неразличимая единица Божества».
— Он так хорошо пишет по-гречески. Не верится, что он египтянин, копт, — заметил Каллист.
— Неспроста его «омоусиос» предложил от своего имени император Константин на соборе.
— Так это Афанасий предложил «омоусиос», а не император? — наконец понял Севастиан.
— Милый Севастиан, Константин был воин, а не богослов. Он решил, что сильное, глубокое слово «единосущный», предложенное молодым диаконом-коптом, разрешит все споры.
— А это слово только их усилило! Вот вам и богословие, и философия… — заметил Севастиан. — В простоте надо!
— Греки не могут без философии. Это копты могут. Знаешь, Севастиан, они уходят в пустыню, на левый берег Нила, и там живут всю жизнь, молясь Христу, и Он пребывает там с ними, — сказал Кесарий.
— Я бы тоже так хотел! — вздохнул юноша.
— Василий тоже очень был впечатлен этим, хочет жить, как египетские монахи, устроил у себя поселение в Понте, но что-то не очень у него получается. Он все хочет расписать по пунктам, монахов местных приручить, а они не склонны к приручению, — слегка улыбнулся Кесарий. — Не получается у него Египет в нашей Каппадокии.
— Видишь, Севастиан, у тебя не получится, ты — грек, — поддразнил Севастиана Каллист. — Твой удел — уяснить слово «единосущный».
— «Подобосущный»! — воскликнул Севастиан. — «Омиусиос»!
— Да-да — вот так вот, из-за единой йоты, спор между греками продолжится в веках, — засмеялся Каллист. — «Единосущный», впрочем, как мне кажется, значительно более сильное выражение. Если поклоняться Иисусу, то — только как богу, не меньше. Иначе вам невозможно рассчитывать на сотерию. Странные вы какие-то, христиане — таких простых вещей не понимаете. Сотер, Спаситель — только бог, больше никто. Или вы просто не знаете, что такое сотерия на самом деле?
— Пантолеон знал, — отвечала Леэна. — Сегодня ночью будет почти шестьдесят лет с тех пор, как он засвидетельствовал.
— Мы всю ночь будем петь гимны! — воскликнула Финарета. — Ты, Каллист, тоже приходи! Что ты все читаешь там?
Каллист не ответил.
«… Воспринято Словом все человеческое естество, и в этом восприятии оставаясь подобным нам, оно светлеет и освобождается от естественных немощей, „как солома, обложенная каменным льдом, который, как сказывают, противодейственен огню, уже не боится огня, находя для себя безопасность в несгораемой оболочке“… Обреченное „по природе“ на тление, человеческое естество было создано и призвано к нетлению. Изначальное причастие „оттенкам“ Слова было недостаточно, чтобы предохранить тварь от тления. Если бы за прегрешением не последовало бы тление, то было бы достаточно прощения и покаяния, ибо „покаяние не выводит из естественного состояния, а прекращает только грехи“. Но смерть привилась к телу и возобладала в нем… Конечно, по всемогуществу Своему Бог мог единым повелением изгнать смерть из мира. Но это не исцелило бы человека, в таком прощении сказалось бы могущество повелевшего, но человек стал бы только тем, чем был Адам, и благодать была бы подана ему снова извне. Не была бы тогда исключена случайность нового грехопадения. А через Воплощение Слова благодать сообщается человечеству уже непреложно, делается неотъемлемой и постоянно пребывает у людей.
280
«Омоусиус» (греч.) — «единосущный», термин, означающий равенство, а не подчиненность Сына Отцу в христианской концепции Бога-Троицы. «Омиусиус» (греч.) — подобосущный, термин, не всегда наполнявшийся таким смыслом и часто истолковывавшийся в «подчинительном» ключе, как указание на неравенство Сына Отцу. Использовался в IV веке арианами.