— Императрица Валерия!
— Это моя кукла! — захотела кричать Леэна, увидев мертвенно бледное лицо Леонты и посеревшее лицо домины — но шрам на шее словно разросся внутрь и задавил в ней крик, и она рухнула на ступени вслед за куклой, ничего уже не видя…
— Он умер? Как Пантолеон? — полюбопытствовал Севастион и захныкал, получив подзатыльник от старшего брата.
— Он просто очень устал, — сказал тихо Леэна. — Весь хитон в грязи… несчастное дитя…
— Грязь, — произнес Каллист — ни с того ни с сего, как всем показалось. Кроме Леэны.
— Грязь! — повторила она. — Ты прав, Феоктист! Надо отвезти его на море, на грязи!
— Да! — воскликнул Каллист, не заметив, что его назвали именем дяди, — он был поражен тем, как спартанка угадала его мысли.
— Верна, послезавтра ты поедешь в Астак и приготовишь наш домик к приезду нас с Александром и Финаретой. Тот самый, у источника — как хорошо, что мы его не продали! И Севастиан поедет с нами. А тебя, мои милый Каллистион, я попрошу о величайшем одолжении — остаться здесь и следить за имением вместе с Верной. Пожалуйста, не откажи мне! — она с надеждой посмотрела на него.
— Да… конечно… — немного растерянно ответил вифинец. — Конечно.
23. О письмах
— Значит, ты, Каллист, остаешься с Верной, а мы с Финаретой отправляемся в Астак на воды! — весело говорил Кесарий, положив локти на стол и надкусывая лепешку с козьим сыром.
— Ты отправляешься в Астак с Леэной и Финаретой. Это существенная разница, — сказал Каллист.
— У меня будут все возможности рассказать и Леэне, и Финарете о твоих добродетелях. Прямо ареталогий составлю, — рассмеялся Кесарий.
— Перестань! — немного раздраженно ответил Каллист.
— А разве это не добродетель, — уже серьезно сказал Кесарий, — остаться на несколько недель с суровым стариком Верной и двумя неразумными отроками, для того чтобы следить за хозяйством и за Диомидом?
— Зачем за Диомидом? — удивился Каллист. — Его писарь поправился. Правда, у него жена беременна…
— Причем тут писарь и беременная жена! — воскликнул немного раздраженно Кесарий.
— А, я понял… Если вдруг правда о тебе дойдет до ушей Диомида.
— Ах, Каллист, какой ты все-таки прекрасный друг… — вздохнул Кесарий, словно раскаиваясь в своей вспышке гнева. — Никто бы для меня такого не сделал, что сделал и делаешь ты.
— Даже Мина-египтянин? — отчего-то спросил Каллист.
— Мина?! — несказанно удивился Кесарий. — Конечно, нет. Он мне не такой близкий друг, как ты. И потом — у него жена, дети… Впрочем, мы сто лет не писали писем друг другу. Вот доберемся до Александрии, погостим у него!
— Хорошо, — перебил друга Каллист. — Я обещаю тебя следить за Диомидом… и вообще за событиями. Если что-то изменится в неблагоприятную сторону, я дам тебе знать.
— Севастиан будет приезжать каждые две недели.
— Будь уверен, если что-то случится, я сам примчусь в Астак.
— Пусть лучше ничего не случается, — улыбнулся Кесарий, кладя руку на плечо Каллиста. — Я буду писать тебе письма и передавать их через Севастиана.
— Письма? — обрадовался Каллист.
— Конечно. Я ведь буду по тебе скучать. А еще я буду описывать ход моего лечения и обращаться к тебе за советом.
— Зачем тебе советы коссца, ты же, наконец, дорвешься до правильного лечения по методу Асклепиада! Сам себя и лечи! — засмеялся Каллист. — Финарета поможет, — добавил он.
— Я доверяю тебе более, чем Финарете, — рассмеялся Кесарий в ответ. — И твои советы всегда для меня очень ценны, — прибавил он. — Ты думаешь, грязи, горячие серные источники и лечение на море помогут мне вернуть здоровье?
— Уверен. Странно, как это раньше мне в голову не приходило… — ответил Каллист. — Я же коренной вифинец, и про Астак и про Пифию Вифинскую[283] с детства слышал.
— Даже если бы это и пришло тебе в голову, это было бы неосуществимо. Как бы мы туда поехали? Это счастье, что у Леэны есть собственный домик с садом в Астаке, с отдельной купальней на море, в двух шагах от источников — вода прямо подается в баню, можно ванны принимать, не покидая имения, и никого не смущать своими шрамами. Правда, как матушка говорит, там все запущено, так как они много лет туда не ездили, и в доме никто не жил. Но это ерунда. Это чудо, что она его не продала.