— Ты думала только о Кесарии, не правда ли? Влюбилась в него по уши — конечно, он же красавец, синеглаз, черноволос, умен, и еще говорить умеет хорошо… как же не влюбиться! Только ты его до конца никогда не поняла бы, даже если бы и суждено вам было в брак вступить.
— Почему же не суждено?! — закричала Финарета.
— Потому, что он любит другую девушку, — раздельно и тихо произнося слова, отвечала Леэна.
— Архедамию?! — с отчаянием воскликнула Финарета.
— Нет. Ты не знаешь ее. И они никогда не будут вместе — в этом их великая печаль и несчастье.
— Другая девушка… — повторила с отчаянием и ревностью Финарета. — И что, она — ровня ему?
— Она — выше его, как мне кажется, но это не страшно, когда женщина благороднее мужчины. Так бывает часто.
— Кто она?! — завопила Финарета.
— Диаконисса. Тебя устроит такой ответ?
— Диаконисса?! — возмутилась Финарета. — Что же он… шашни крутит с диаконисами?!
— Пойди прочь, — вдруг холодно и жестко сказала Леэна, сталкивая внучку на пол.
Финарета зарыдала и ушла в свою комнату, а Леэна осталась сидеть на кровати. Ее седые волосы выбились из кос, нетуго заплетенных на ночь. Она тоже тихо плакала. Наконец она встала, умылась, полив себе на руки воды из медного кувшина с дельфинами, и направилась в спальню внучки.
— Дитя мое, — сказала она, приоткрывая дверь, и Финарета бросилась к ней на шею.
— Бабушка, прости меня! Я забыла, что ты тоже диаконисса… и тебя оболгали… наверное, и у той девушки, которую любит Кесарий, совсем непростая история…
— Очень непростая, — ответила Леэна.
Она вытерла внучке слезы, уложила ее в кровать и подоткнула одеяло.
— Спи, дитя мое! Христос да пребудет с тобой!
— Аминь! — ответила Финарета, улыбаясь. — Так значит, Каллист любит меня?
— Да, — ответила ей Леэна.
Она очнулась в своей постельке, дома. Рядом на коленях стоял ее отец, Леонид, он молился перед статуэткой Исиды с младенцем Гором на руках.
— Папа? — спросила она. — Что с Пантолеоном?
— Не спрашивай о нем. Дочка, родная, ты жива! Благие боги… теперь я ничего не сделаю поперек твоей воли. Чуть не отдал тебя замуж за гоэта, колдуна!
— Он не колдун! Это была моя кукла! Я ему подарила! — закричала в отчаянии Леэна, вскакивая с кроватки и падая в объятия растерянного, растерзанного горем отца.
— Ты?.. Твоя кукла?.. О благие боги… О, Судьба…
— Что с ним? Что с Пантолеоном? — кричит ему вслед девочка, но нянька укладывает ее в кровать.
— Не спрашивай, что с ним. Не называй его имя. Он — государственный преступник. Отец разорвал вашу помолвку, — говорит шепотом она.
24. О разных событиях
— Каллист врач, к нам вон кто пожаловал, — проговорил Верна, кивая в сторону двери, где переминался с ноги на ногу заросший щетиной человек в грязном хитоне и заплывшими глазами.
— Кто это? — удивился Каллист, нахмурившись, — ему показалось, что это кто-то из истинных христиан, вроде тех, что недавно посещали Верну и клялись «бородой Доната».
— Это… отец ихний, вот что, — еще тише добавил Верна.
— Эй, врач, — прохрипел Демокед, — ты мальчишек взял… себе на утеху… так мне заплати. А то на рынке снова говорить про вашу семейку начнут.
— Разве на рынке еще не иссякла местная Гиппокрена?[287] — спросил Каллист.
— Севастиона забирай, а Поликсения мне отдай. Он — моя кровинушка, не отдам тебе на поругание! — ударил Демокед себя в грудь огромным кулаком.
Никто — ни он, ни Каллист, ни даже зоркий Верна — не видели Поликсения, спрятавшегося в потухшем очаге под Добрым Пастырем с мохнатым псом.
— Слушай, Демокед, — произнес Каллист, пораженной легкостью пришедшего ему на ум решения, — а ты бы продал мне Поликсения в рабство? Деньги — сейчас.
— А что? — вдруг обрадовался Демокед, мгновенно забыв, что Поликсений — его кровинушка. — Бери! Кто пьет вино, тот не может быть злым человеком, поэт сказал. Так что я — и добрый, и уступчивый!
— Отлично! — воскликнул Каллист, чертя быстро строки на услужливо принесенной Верной восковой дощечке. — Вот здесь распишись — и вот тебе деньги.
Демокед несколько раз пересчитал три золотых монеты.
— И кувшин дайте, глотка высохла.
— Воды? — поинтересовался Верна.
— Вина! — возмутился Демокед.
Уже темнело. Верна заглядывал в каждую беседку, потом в каждый сарай, в курятник и, наконец, обнаружил в конюшне, рядом с игреневой кобылой и ее белым жеребенком, на куче соломы, свернувшегося в клубок, как от боли в животе, Поликсения.