— Да, — невозмутимо ответил Кесарий. — Люблю. Как сестренку. Так я и Горги также люблю. Мне всегда хотелось младшую сестренку, кстати. Старшая — это не то.
— Как это — как сестренку?! — возмутился Каллист. Кесарий засмеялся.
— Все к лучшему, родная моя Леэнион. Ты видишь: судьба покорного ведет, а непокорного влачит против воли. Если бы ты согласилась тогда выйти за меня замуж, то тебе бы тоже пришлось отправиться со мной в ссылку.
— Я и отправилась, Феоктист.
— Но ты можешь отсюда уехать. Я так рад, что ты свободна. Вот Евангелие от Луки. Ты мне прислала его, но я даже не успел его открыть — я уже был болен и зрение мое мутно. Так и не прочел. Я знаю, ты расстроишься, но сказал тебе правду.
— Я прочту его тебе.
— Ты уже не успеешь, Леэнион… Мне явился этой ночью Асклепий. Он воистину благой, Леэна, воистину благой. Нет слов, чтобы описать его неизреченную благость и любовь к человеческому роду! Он стоял здесь, предо мной, посреди этой малой и бедной комнатки, он вошел, когда все двери были закрыты — он не имеет нужды, чтобы ему отверзали дверь, когда он спешит совершать свое спасение. И я возжелал поприветствовать его словами: О Единственный! Ты пришел под кров мой! Но слова замерли во моей гортани. И тогда он приблизился к мне и сказал: Ты у меня — единственный. Ради тебя я пришел и сошел с небес.
И я спросил Великого Сотера, этого Великого Спасителя: как имя твое? И он сказал, ласково взирая на меня с величайшей любовью: Я столько времени был и есть с тобою, Феоктист, и ты не знаешь меня? Но от великого трепета я все еще молчал и не мог произнести ни слова. И он коснулся моей руки и вложил в свои ребра — я клянусь тебе, Леэна, что на божественном ребре была рана, которую я прежде не замечал. Коснувшись ее, я словно коснулся некоего божественного огня, пронизавшего меня, и ужаснулся глубине этой раны, словно вся Вселенная и все миры, бывшие, настоящие и будущие, вмещались в ней. И я понял, что это сила Божия, что распростерта во вселенной подобно образу буквы «Хи».
Когда я постиг это, на меня хлынул поток чистой воды проточной, чистой, омывающей меня. И вода эта была живая, или, вернее, была она и водою, и голосом Спасителя. О, высочайший Свет от высочайшего Света, образ бессмертного Отца и печать Бога безначального, податель жизни, создатель, все, что есть и будет — все живет для Тебя! И я был охвачен несказанным восторгом и трепетом от непостижимости открывающихся мне тайн. И он сказал мне: Это все — ради тебя, Феоктист. После этого я очнулся и услышал, как на моем окне поет петух. Откуда здесь взяться петуху, Леэна?
На острове началось это поветрие, причалили пираты из Сирии, и занесли. Я знаю, что я умру. Я умираю, Леэна. Мне страшно, что ты тоже можешь заболеть…Но я бесконечно рад тому, что ты со мной…
— Мне не страшно это поветрие, Феоктист. Я в Каппадокии у Нонны переболела лошадиной оспой. Кто ею переболел, тот не заразится обычной.
— Лошадиной оспой? Надо же… Каллист, наверняка, уже все про это изучил на острове Кос… О Каллисте обещали позаботиться мои друзья — и Орибасий, и Иасон, и Фемистий… их много у меня… они обещали мне не раз… на пирах… но если случится так, что Каллист обратится к тебе, Леэна, то не оставь его в беде… Он самый родной для меня человек, не племянник, а сын, нареченный сын.
— Не оставлю, Феоктист, даю слово…
— Вот, ты чертишь водою крест у меня на лбу… это буква Хи, что распростерта во вселенной, великая Божия сила.
— Хи и Ро.
— Пусть будет так, Леэнион. Моя маленькая львица. Хи и Ро…
25. О Кесарии, Диомиде и Финарете
— Диомид сиятельный пожаловал! — сказал Агап почтительно.
288
Нонн Панополитанский. Цит. по: