Сын весталки

— Да, Фалалей, — отвечал ласково Пантолеон и погладил обритую голову новобранца.

— Ты… ты ведь хороший… тогда почему же ты — христианин? У вас же и детей едят… но я знаю, ты никогда не ел… — заговорил сбивчиво Фалалей, готовый разрыдаться.

— Ах, Фалалей, дурашка, — рассмеялся Леонта. — Не едят у нас детей. Никого не едят. И ничего плохого у нас не бывает, это люди глупости рассказывают. Мы поем гимны Христу Богу. Потом вкушаем хлеб и вино, это таинственная пища для нас после молитвы. И все.

— И все? — переспросил растерянный Фалалей. — А чародейство, гоэтейя всякая?

— Нет у нас никакой гоэтейи, — устало вздохнул Пантолеон. — Все это ложь…

— Ложь? — обрадовался Фалалей. — Ну, тогда хорошо… как хорошо….

— Не плачь, — попросил его Леонта.

— Я не хочу, чтобы ты умер!

— Я и не умру. Но до нашей встречи я буду помнить о тебе — а ты обо мне…

— Я не стану христианином! Только, умоляю, не бери с меня слово, что я стану христианином! — взмолился Фалалей.

— Ты свободен, друг мой Фалалей, — улыбнулся Пантолеон.

— Фалалей! Живее! — раздался окрик. К ним направлялся ссутулившийся, как бурый каппадокийский медведь, Сирион. За ним семенил Петосирис, потом вышагивали Квадрат, Дидим и Ульф.

— Уже полдень, Фалалей! — проговорил золотоволосый узник.

Пантолеон взял юношу за кисть руки и приставил лезвие меча к своей яремной вырезке. Вдруг он произнес, словно вспомнив о чем-то важном:

— Подожди!

— Ты хочешь околдовать их, чтобы мы сбежали? — прошептал юноша.

— Я христианин и не умею колдовать, мой милый друг, — отвечал приговоренный, отрезая острым лезвием золотую прядь своих волос, в которых уже искрилась седина. — Возьми это на память обо мне. Знай, что я буду всегда помнить и молиться о тебе, когда приду ко Христу, Богу моему.

— Что там за звуки, в дупле дуба? — вдруг спросил, прислушиваясь, юноша.

— Птицы, — отвечал ему Леонта. — Они скоро улетят… выше… выше… все выше…

И он приставил лезвие к яремной вырезке на своей шее, произнеся: «Иго Твое благо, Христе!»

А потом он сжал руку Фалалея и произнес:

— Христос грядет!

…

— Молодец, Фалалей, — сказал Квадрат, вытирая меч и отрезая для себя золотистый локон.

— Приказ был — обезглавить, а не горло перерезать! — заметил Ульф, вытирая губы.

— Да, Сирион, ты же главный тут — отсеки ему голову! — тявкнул Петосирис и кивнул в сторону лежащего ничком на траве Фалалея. — Он уже ни на что не способен, как я вижу!

— Глянь-ка, а это и вправду сильный гоэт был! — покачал головой Квадрат, дотрагиваясь до новобранца в окровавленном хитоне. — Паренька-то, глянь, лихорадка-то сразу и разбила! Без сознания, и глаза, эвона, закатились… хорошо, что хоть повозка есть, на которой этого гоэта привезли…

Он взгромоздил тело Фалалея на плечи и потащил к повозке.

Сирион подошел к казненному. Тот лежал навзничь, смотря в небо и улыбаясь. Его волосы сияли на солнце, бились на ветру, словно светлое пламя.

«Он живой!» — раздался детский голос откуда-то сверху. Сирион вздрогнул, поднял голову, но так и не смог увидеть рыжую девочку и ее маленького раба, что прятались в дупле огромного дуба.

И центурион тяжело опустил меч.