— Мы же говорили — я или консультирую бесплатно, или не консультирую здесь вообще. И епископ Пигасий знает об этом условии.
— Да, я помню, помню… Помню, милый мой Кесарий! Ты должен соблюдать осторожность…
— Я не боюсь слухов. Я не хочу зарабатывать в асклепейоне. Вот и все. Это только одна операция?
— Пожалуй, если ты можешь… Еще вторая… но это — если ты сможешь. Они могут подождать.
— Зачем ждать? Что за операция?
— Убрать птеригиум. Подождут, можно и в следующий раз. Нечего с ними церемониться.
— Я тоже сделаю эту операцию сегодня.
— Кого ты хочешь помощником? Возьми моего Гипподама. Пусть учится, пока есть у кого.
— А еще больные есть? Трихиазис, катаракта, офтальмия, эпифора, язвы роговицы…[87] Могу позаниматься с Гипподамом и молодежью.
— Если желаешь… больных много. На этой неделе мы принимаем в основном глазных больных. Я пришлю еще молодых иеревсов с Гипподамом, если желаешь, Кесарий врач, — вкрадчиво проговорил Фалассий.
В глубине кипарисовой рощи белел особняк с колоннами из голубоватого мрамора.
— Это и есть храм Асклепия? — спросила Аппиана шепотом, слегка потянув дядю за плащ.
— Нет, маленькая нимфа, — ответил Фалассий. — Это дом для служителей. Асклепейон в другой стороне. Вы сейчас отдохнете в комнатах для почетных гостей, пообедаете, а потом дядя пойдет со мной на абатон, а ты можешь поиграть в саду, на качелях покачаться…
— Я пойду с дядей! — воскликнула Аппиана.
— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Фалассий, и его правильное лицо расплылось в благостной улыбке, от которой снова некрасиво оттопырилась его отвислая нижняя губа.
10. О гипоспафизме, птеригиуме и иатромайе Ии
Аппиана горько плакала, уткнувшись в посеребренный вотив, изображающий воспаление вен на правой ноге.
— Я хочу с тобой, дядя! На абатон!
— Аппиана…
— Ты обещал!
— Аппиана! — строже произнес Кесарий. — Сейчас со мной нельзя.
Теперь на нем был надет поверх хитона ослепительно белый передник — плащ он отдал мальчику-служке. Фалассий и белокурый юноша, очень похожий на него, с выпяченной нижней губой, тоже в белых передниках, терпеливо ожидали.
— Вот, смотри — видишь, большие водяные часы? Клепсидра? Там, где Телесфор?
Аппиана, всхлипывая, посмотрела вглубь галереи. Там виднелась статуя совсем юного отрока, у ног которого послушно свилась змея. Он был в диковинном варварском плаще, закрывающим руки до кончиков пальцев, с покрытой глубоким фригийским капюшоном головой. Рядом со статуей по сложной системе чаш переливалась вода.
— Через час я вернусь с абатона и пойдем удалять катаракты.
— Да, маленькая нимфа. Дядя скоро вернется. Надо спешить — энкимесис[88] уже начался, Кесарий врач.
— Будь умницей и жди меня, — безнадежно проговорил Кесарий, пытаясь оторвать руку Аппианы от своего плаща.
— Мне страшно здесь одной, дядя!
— На абатоне еще страшнее, — попытался убедить ее Кесарий.
— Не волнуйтесь, Кесарий иатрос, — раздался голос из-за пурпурной занавеси. Тяжелая ткань заколыхалась, и на галерее появилась молодая женщина с непокрытой головой. Ее русые кудри, переплетенные золотистыми нитями, были уложены в сложную прическу, а плечи едва прикрыты голубым хитоном.
— Ты останешься со мной, дитя мое, — снова зазвучал низкий, грудной голос. — Я расскажу тебе про деяния Пэана… и про то, какие бывают операции.
— Очень хорошо! — заторопился Фалассий, увлекая Кесария в еще шевелящийся, словно живой, проем среди занавесей. Аппиана и женщина в голубом хитоне остались одни на просторной галерее. От женщины пахло имбирем, сирийским нардом и чем-то еще, от чего у Аппианы закружилась голова.
— Видишь, какая ты слабенькая? — с улыбкой сказала женщина, крепко беря ее за руку и отводя к буковой скамье у ног Телефора. — Тебе сразу плохо бы стало на абатоне.
Аппиана упала на скамью.
— Вы… вы — иатромайя? [89]— спросила она боязливо.
— Я — иерия[90] Пэана, — сказала жрица сурово. — И майя[91], конечно. Меня зовут Ия. А как зовут тебя, дитя?
— Аппиана, — сказала племянница архиатра, хотя ей вовсе не хотелось открывать свое имя этой майе Ии.
— Тебе двенадцать лет, — продолжила Ия таким же сурово-загадочным тоном.
— Да, как вы догадались? — от удивления забыла про свои страх и дурноту Аппиана.
— По глазам.