— Что это? — вскричала Аппиана, указывая на нечто, двигающееся к ним среди прошлогодних листьев. Кесарий мгновенно подхватил ее на руки, но, приглядевшись, успокаивающе произнес:
— Это не ядовитая змея. Асклепиев уж.
Блестящая змея быстро двигалась к ним, перебирая ребрами, как смешными коротенькими ножками. Кесарий и Аппиана, снова стоящая на земле, не шевелились, с интересом следя за ней. Наконец, уж уткнулся в сандалии Кесария и замер. Его длинное желтое тело стало похоже на диковинную ветку, с которой зимний ветер сдул все листья.
— Пусти его, дядя Кесарий! — попросила Аппиана. — Он тебя боится. Он хочет ползти дальше.
Она наклонилась и погладила гладкую чешуйчатую кожу. Уж поднял голову — по его телу словно прошла радужная волна. Он робко ткнулся в ладонь Аппианы.
— Он слепой! — прошептала она, гладя его сомкнутые коричневые веки. — Бедный. Он, наверное, голодный. А что он ест, дядя Кесарий?
— Молоко пьет, кажется, — неуверенно проговорил Кесарий.
— Но у нас нет молока… А лепешку он будет есть? Будешь лепешку?
Уж снова шевельнулся, склонив голову набок, словно прислушиваясь. Аппиана разломила лепешку и поднесла к его добродушной мордочке.
— Смотри, дядя, как он схватил ее! Он голодный, маленький ужик!
В ужике было не меньше четырех шагов Аппианы.
— Он слепенький, поэтому он не может найти себе еду, — гладила девочка круглую голову ужа. — Вот здесь у него раньше были глаза… он совсем старый, наверное, да? Дядя Кесарий, а он тоже — Божие творение и страдает из-за Адама? Давай возьмем его с собой и будем кормить молоком, раз он такой слепой.
— Я бы с радостью, — сказал Кесарий, — но этих ужей нельзя забирать из асклепейона.
— Да и бабушка не любит ужиков, — добавила Аппиана со вздохом. — Что же делать — раз ты Божия тварь, тебя надо перекрестить.
Она начертила крест на морде ужа.
— Аппиана! — рассмеялся Кесарий.
Плотная чешуя дрогнула, и на Аппиану уставился серьезный золотистый глаз.
— Он не совсем слепенький! — победно закричала она. — Он просто спал этим глазом!
Уж тем временем неторопливо обогнул сандалии Кесария и сандалии Аппианы и неожиданно стремительно, как многоцветная молния, взмыл вверх по отвесной стене. Они еще смотрели на него, когда до них донеслись какие-то истошные крики со стороны фолоса.
— Это Фалассий, — сказала Аппиана. — Он бьет палкой раба! А еще врач. Дядя Кесарий, пойдем быстрее, ты отвлечешь Фалассия, и раб сможет убежать.
Однако раб не убежал, а, постанывая, остался стоять на коленях, по-собачьи глядя на Фалассия.
— Я прошу прощения за этот шум, Кесарий, — тяжело дыша, проговорил жрец Асклепия и отшвырнул резную кипарисовую трость. Раб подхватил ее на лету и почтительно прижал к груди. Теперь Аппиана узнала в нем того раба, который упрекал их за обед.
— Тебе бы только жрать, Стахий, — прошипел Фалассий. — Все мысли о еде! Подумайте только, Кесарий врач — он выпустил священную змею. Дай-ка мне мою палку, ты, горшок ночной!
— Я по ошибке! По ошибке! — завыл раб, уворачиваясь от ударов.
— Послушайте, Фалассий, — перебил жреца константинопольский архиатр, — мы с племянницей видели вашу змею. Она сидит на ограде старого театра.
— Слава владыке Асклепию Сотеру! — воздел руки к лазурному небу Фалассий. — Ты слышал, кусок навоза! Быстро!
Раб, словно на него и не обрушился только что град тяжелых побоев, вскочил на ноги и побежал в сторону той тропинки, по которой пришли Кесарий с Аппианой.
— Ишь, хромает, — проговорил сквозь зубы Фалассий. — Лишь бы помедленней волю хозяйскую выполнить.
— Пойдемте к больным, Фалассий иатрос, — настойчиво произнес Кесарий.
— Смотрите, кто-то к нам бежит, — сказала Аппиана. — Какой-то поселянин.
— Вон отсюда! — заорал Фалассий, замахиваясь палкой на человека в поношенном фракийском хитоне. — Нахал!
Человек увернулся от палки, поскользнулся и упал среди прошлогодней листвы.
— Спасите! — хрипло простонал он, обхватывая ноги Кесария.
— Что с тобой случилось? — спросил архиатр, пытаясь высвободиться.
— Кесарий иатрос, спасите моего отца! — продолжал фракиец, целуя его сандалии. Кесарий схватил его за плечи и поднял, прекратив эту неожиданную проскинезу[105].
— Тебе что было сказано? — лицо Фаллассия побагровело. — Этот нарыв нельзя вскрывать в асклепейоне. Больной может умереть и осквернить храм. Поезжайте домой. Если Асклепий умилостивится, явится вам по дороге и исцелит. А если нет, значит ему это неугодно. Значит, чем-то оскорбил ты богов! У вас в семье есть христиане? — тут он осекся и поглядел на Кесария.