Перс глубоко вздохнул, переводя дыхание, презрительно взглянул на поморщившегося Посидония и продолжил своим спокойно-веселым голосом, от которого Каллисту стало не по себе.
— «Моча отделяется непроизвольно, подложечная область напряжена и при постукивании издает звук. Руки в состоянии разгибания и откинуты назад, ноги безобразно искривлены и выгнуты в противоположном подколенной впадине направлении. При эмпростотонусе спина сводообразно округлена, а бедра находятся на одной линии со спиной, макушка загнута вперед, голова соприкасается с грудью, подбородок плотно покоится на грудине, руки сжаты в кулак, ноги разогнуты. При всех видах — сильные боли, при всех — жалобные стоны, исходящие из глубины груди».
Каллист стиснул пальцы. Этот юноша-варвар говорил с интонациями оракула, словно предрекая кому-то из присутствующих несчастье, описанное Аретеем Каппадокийцем.
— «Когда болезнь поражает грудь и дыхание, наступает смерть», — сказал перс, слегка осклабившись и обнажая ряд безупречно ровных белых зубов.
— «Если же больной остается в живых, причем дыхание, хотя с трудом, но все же продолжается, то он не только пригибается вперед наподобие дуги, но как бы свертывается в шар, так, что голова покоится на коленях, а спина и ноги перекидываются наперед до того, что кажется, будто коленный сустав выпирает сквозь коленную ямку. Весь облик больного теряет тогда всякое человеческое подобие и получает отвратительный вид, крайне тягостный и для зрителя… Пораженный им становится неузнаваем даже для лучших друзей. И присутствующий врач ничего не в силах сделать ни для сохранения жизни, ни для уменьшения болей, ни для улучшения безобразного искривления. Ибо разогнуть члены он мог бы не иначе, как изрезав и изорвав живьем человека».
Стратоник снова улыбнулся — спокойно и невозмутимо — и сел, небрежно облокотясь на мраморный стол.
— Юноша, а дальше? — спросил Леонтий, хмурясь.
— Дальше? — на лице Стратоника появилась тень неуверенности.
— О чем ты будешь молиться?
— Молиться? — удивился Стратоник.
— Не знаешь? Не дочитал? — вскипел Леонтий и стукнул посохом об пол.
Все притихли, даже Евстафий на этот раз промолчал.
— «При этом наиболее подобающая молитва, которая обычна не была бы угодна богам, о том, чтобы жизнь жертвы прекратилась, ибо это будет прекращением и избавлением от страданий и плачевного зла в жизни больного», — выпалил Фессал.
— Не заплачь, Телесфор, — хрипло сказал Евстафий и его голос прозвучал неожиданно громко и грубо. Он закашлялся, пытаясь скрыть неловкость.
— Страданий и плачевного зла, да, дети, да! — воскликнул Леонтий. — Ничего нельзя сделать, ничего — только скорбеть вместе с больным, только быть вместе с ним до тех пор, пока смерть принесет ему облегчение. И велико, дети мои, велико в этом несчастье врача…
Он, понижая голос, повторил несколько раз: «Э дэ ту иетру мегалэ сюмфорэ…»[119] Потом резко поднялся.
— Есть среди искусств духовные и священные, и лучшим из них является медицина. Если ваша душа, юноши, не скотоподобна, надо выбрать одно из этих искусств и упражняться в нем. Но медицина… она есть искусство божественное[120]. Вот и все, что я хотел вам сказать, детки. Устал я… Пора. Зайди ко мне потом, Каллист врач.
Он положил ладонь на кудрявую голову Каллиста, слегка, словно шутя, потянул его за волосы. Каллист осторожно помог ему выпрямиться и встать, сделал знак рабам — те услужливо подхватили изможденное старческое тело архиатра под руки. Когда шаги и цоканье трости по каменным плитам пола затихли, Каллист отвел взор от двери, ведущей наружу, и негромко спросил:
— А что это ты там читал, Евстафий?
— Сорана Эфесского[121], — ответил тот, пряча рыхлое рябое лицо от света. — «Женские болезни».
— Дай мне это! — потребовал Каллист и яростно выхватил пергамен из рук студента.
— Соран?! — воскликнул он. — Соран?! Читай вслух! Соран, ты говоришь?!
Он почти ткнул ему в лицо бесстыдно разматывающийся свиток.
— Читай! — заорал Каллист. — Вслух!
Евстафий побледнел.
— Вслух, я сказал! Читай это… вот с этого места! Пусть все услышат!
— Сучок… в нечистое дупло… — пробормотал Евстафий и смолк, судорожно сглотнув и уронив голову на грудь.
— Не можешь? Даже тебе стыдно читать вслух те гадости, которые писал С о т а д![122]
Светлокудрый Посидоний громко ахнул и уставился на однокашника так, как будто у того на голове вдруг образовался горгонейон с крупными откормленными змеями.
120
Леонтий цитирует завершающие слова из трактата Галена «О побуждении к медицине» («Протрептик»). См.:
121
Соран Эфесский — знаменитый врач методической школы, старший современник Галена (I–II в. н. э.), работавший в Риме и занимавшийся вопросами акушерства, гинекологии и педиатрии. Его труд «Женские болезни» включал также описание медицинской помощи беременной, роженице и родильнице, ухода за новорожденным и его лечения.
122
Сотад из Маронеи (Крит или Фракия) — порнографический поэт, живший в Александрии во времена Птолемея Филадельфа. По его приказу заточен в тюрьму, однако бежал на остров Caunus. Спустя какое-то время один из флотоводцев царя, Патрокл, велел бросить его в свинцовом ящике в море. Писал сотадовой строфой, особым метром, сохранившим его имя, произведения неприличного содержания, в том числе о браке царя Птолемея с его сестрой Арсиноей.