— И еще, Каллист — в Новый Рим поедете за счет архиатрии… у меня еще остались неиспользованные поездки, так что не потеряй — вон там пергамен с разрешением. Кажется, все разъяснил вам… А ты, Фессал — вот кому кровь пустить надо! Бледный, как гипсовый Телесфор…
— Леонтий врач… — выдавил Фессал, опускаясь на колени рядом с Кандидом. Тот незаметно отошел прочь, сел на ковер у ног Леонтия.
— Дитя мое, мужайся…
Леонтий привлек к себе Фессала, поцеловал его светлую макушку.
— Подай-ка мне вон то письмо, Каллист, — попросил он. — Или лучше, сам прочти нам вслух.
Каллист взял с деревянного столика кусок пергамена.
— Это пишет мой друг из Рима, Марий Викторин… Он философ, грамматик и поэт… Тоже старик, приехать уже в Никомедию не может… Читай же!
— Хозяин, пресвитеры прибыть изволили, — вбежала в комнату молодая рабыня с красными от слез глазами.
— Зови их, Просдока, дитя мое, — слегка улыбнулся Леонтий. — А ты, Кандид, принеси тот самый белый хитон, что мы вчера с тобой искали… и зажги свечи. Каллист, как бы я хотел, чтобы ты был со мной в это время! — Леонтий прерывисто вздохнул, опуская устало веки.
Каллист в молчании смотрел на него, держа почти невесомые ладони старца в своих ладонях.
— Я буду с вами, Леонтий врач, — прошептал он. — Я никуда не уйду.
— Дитя мое, ты — эллин, тебя не разрешат… Подождите с Фессалом снаружи… это недолго… потом зайдете… и вот еще что — наклонись, я скажу тебе на ухо… вот так…
Изо рта Леонтия пахло мятой и сирийским нардом — эти пастилки, что обычно помогали ему при сердечных приступах, готовила толстая, крикливая ключница Нимфея.
— Ты не пиши ничего отцу Евстафия, слышишь, дитя мое?
Каллист втянул ноздрями воздух и промолчал.
— Я скажу тебе — но это тайна, поклянись, что не скажешь никому… Орибасий хотел его усыновить, но до сих пор не собрался… он сейчас далеко, в Галлии… с Юлианом… не хочет побочного сына возить с собой… Евстафий переживает…
— В лупанарии? — вскипел Каллист и смолк, проклиная свой норов.
— Дитя мое, Каллист, — покачал головой Леонтий. — Он мать свою там навещал… Помнишь, та красавица… черноволосая… что от фтизы умирает…
Леонтий покачал головой, бессильно закрывая глаза. Словно громом пораженный, Каллист безмолвно стоял на коленях у ложа архиатра.
— Обещай мне, что не напишешь… он приходил сегодня ко мне, умолял…
— Обещаю, Леонтий архиатр, — ответил Каллист.
Он уже ясно видел, что старик умирает, что тень смерти все больше и больше закрывает его лицо, что глаза Леонтия уже приобрели тот странный плавающий взгляд, который говорит о близости неотвратимого. Каким далеким и мелким показалось ему то возмущение незаконнорожденным разнузданным сыном Орибасия врача, которое не отпускало его весь день. Благие боги, да пусть он остается, пусть учится в никомедийской врачебной школе, пусть хоть всего Сотада перечитает…
— Леонтий врач…
— Дитя мое, вот они идут. Подожди снаружи… но ларец непременно с собой возьми, сейчас… и приходи потом… как они выйдут, сразу же зайди, слышишь?
…У тяжелой льняной шторы, плотно закрывавшей вход в комнату архиатра, неподвижный, словно статуя, юный чтец в тесном, поношенном хитоне выговаривал растерянному Фессалу:
— Нет, нельзя. Написано: «не бросайте святыню псам».
— Но я же не пес, какой же я пес! Леонтий архиатр был мне за отца…
— Не спорь. Ты же эллин? Вот. Поэтому тебе нельзя присутствовать во время совершения таинства, — молодой человек ковырял носком поношенной сандалии трещину между плитами каменного пола.
— Но послушай… как тебя зовут?
— Севастиан.
— Севастиан, я спрячусь здесь, за занавесью. Я не буду подходить близко! — продолжал горячо упрашивать лемноссец.
— Нельзя! Как тебя звать?
— Фессал…
— Фессал, это нельзя… Пресвитер Гераклеон не позволит…
— Севастиан, я очень тебя прошу… я тихо… я хорошо к христианам отношусь… и ко Христу…