— Ты разве его не вылечил от френита и у себя не оставил? На голову уксус с рутой капал и соком бузины растирал?
— Кто… — простонал в отчаянии Кесарий, — кто это сказал тебе?
— Госпожа Нонна, твоя мать.
— Святые мученики! Да он здоров как бык! Я его только от глистов лечил, иссопом.
— Как — иссопом? Окроплял его водой? — не понял Каллист.
— Отваром иссопа! Еле от глистов избавился!
— Так иссоп же от фтизы, — заспорил Каллист.
— От глистов тоже отличное средство, имей в виду, — сказал Кесарий и продолжил: — Я его купил, чтобы он хоть какую-то секретарскую работу вел… у меня секретаря своего нет, раб-секретарь стоит дорого, общественный секретарь к моим услугам не каждый день, вот я и купил эту бестолочь, думал, раз писать-читать умеет, то секретарской работе обучу понемногу… у-у, болван!
Он снова встряхнул Гликерия.
— Я… нет… я… да… я писать умею… И читать… как изволите… — забормотал Гликерий.
— Ты видишь, Каллист? Ты видишь? — закричал Кесарий, обреченно тряся Гликерия. — Ты прав — он в утробе матери френит перенес… таким и родился. Хоть у Сократа рабы и доказывали теорему Пифагора[132], но мой Гликерий, я уверен, посрамил бы этого великого мудреца вместе с его майевтикой[133]. Его душа совершенно ничего не запомнила из мира идей… да и в этом мире не особо трудится что бы то ни было запоминать…
Кесарий вздохнул, отпуская трясущегося Гликерия, и уже спокойнее проговорил:
— Так, способнейший раб, слушай меня… Рожу вытри, нечего тут рыдать… порыдал бы ты так у Филиппа патриция на соседней улице… Не реви, я сказал! Сейчас пойдешь в иатрейон, Трофим тебе свинцовых примочек под глаза поставит… — или он уже поставил? — молодец, Трофим! А потом идите с ним на кухню… Трофим, вот это и это забери — курятину… баранину… вино тоже бери.
— Благодарствуем, барин! — закивал Трофим.
— Это вам на двоих… завтра у тебя выходной… послезавтра — тоже… Гликерий поработает за двоих, я надеюсь. И запомни, — обратился он к прижимающему руки к груди Гликерию, — еще раз сотворишь что-то подобное — непременно прикажу выпороть. Иди с глаз моих долой, скройся, сгинь!
Гликерий, Трофим, блюдо с бараниной, курицей, лепешками и кувшин вина исчезли в мгновение ока.
— Клянусь, он заслуживал розог, — заметил Кесарий. — Распустился. Он верна, в доме хозяев родился, его с детьми хозяйскими воспитывали, баловали, потом умерли хозяева, наследники стали все распродавать и его продавали. Я его и пожалел, моего Салома вспомнил, сердце защемило… ну и купил. Думал, в люди выведу, все-таки грамотный, а вот поди ж ты, болван болваном оказался. А мама еще его защищает.
— Твоя мать — очень добрая женщина, — сказал Каллист.
— Да, святая женщина… Но послушай меня! Конечно, Фессала я возьму учиться. И ко мне, и к старым врачам устрою на обходы — пусть учится, пока есть возможность. Как у него с деньгами? Он согласится вести мою переписку? За плату, разумеется. Он же не пойдет гладиаторов лечить с возницами, как Филагрий и Посидоний.
— Спасибо, Кесарий, — промолвил Каллист.
Отчего же он так запьянел? Так хорошо стало, спокойно… Неужели он так много выпил вина за день?
— А ты, Каллист, должен остаться в Новом Риме. Сейчас, конечно, не время про это думать, но можно иметь в виду — я говорю про то, чтобы вернуть твое имение.
— Мое имение? — растерянно проговорил Каллист.
— Да, я давно уже об этом думаю. Хотел уже тебя приглашать — представить императору, и все такое, — и тут ты сам приезжаешь… Ну, хорошо — про имение говорить рановато, а про работу как раз. Я уже разузнал сегодня, какие есть места для тебя — во-первых…
— Сегодня?!
— Ну, поговорил… с нужными людьми. Есть несколько мест. Итак, помощник архиатра городских бань. Скучно, но у Филоксена пять дочерей, и он богат. Вижу-вижу, тебе это неинтересно… А при школе гладиаторов? Ты же любишь хирургию? Там неплохое жалованье. И жилье казенное, если, конечно, хочешь отдельно жить, а не у меня. Впрочем, можешь у меня гостить месяцами, а жилье все равно иметь.
— Это хорошо… жилье… гладиаторы… — пробормотал Каллист.
— На ипподроме они жилья не дают, и врачей там слишком много. Пергамец Эвклий перевез сюда всю свою родню. Только и знают, что хвалить свой Пергам с Асклепейоном и Галеном. Раз он такой у них замечательный, спрашивается, что они в столицу тогда приехали?
— Нет, Пергам я не хочу, — заявил Каллист, отпивая из кубка. — Иасон… асклепейон… ну их.
— Еще помощником архиатра всех рынков. Денежное место, всегда будет свежее мясо к столу — но тоска, тоска… больных видеть не будешь, как нож хирургический держать, забудешь через год. Зато брюшко отрастет, как у Эрмия архиатра. У него характер скверный, подагра. Зато он эллин. Но я все равно не советую с ним связываться. Мясо и у меня неплохое подают.
132
См. диалог Платона «Менон», где мальчик-раб под руководством задающего наводящие вопросы Сократа доказывает сложную теорему.
133
Майевтика (др. — греч. μαιευτική — повивальное искусство, родовспоможение) — термин, означающий метод философствования, созданный Сократом, который представлял себя словно повитухой при рождении верной мысли у ученика.