— Ты мог бы сделать хоть какой-нибудь подарок для Келено, пусть даже самый скромный, — недовольно сказала она, вставая со скамьи и сцепляя пальцы рук в замок.
Юноша напротив Эммелии не смутился. Он был мало похож на мать — русый, тонкокостный, невысокий, с быстрыми и умными светлыми глазами, сын почтительно сидел напротив родительницы. Когда она поднялась со своего места, он тоже встал.
— Я спрашивал Келено, мама. Она сказала, что ей ничего не надо, и что она будет рада, если я куплю себе сборник последних речей Либания, — уверенно, почти развязно, ответил он.
— Конечно! — саркастически воскликнула Эммелия и воздела руки, как Медея из трагедии Эврипида. — Что бедная девочка может еще тебе сказать?! Да она в тебя влюблена безумно — еще не поняла, кого ей, бедняжке, отец сосватал… А прошлый раз, когда ты Оригена купил, она тоже говорила, что ей ничего не надо. Золотое сердце! Ей не надо ничего!
— Келено старается поддерживать своего супруга в его склонностях, — ответил Рира. — Это — ее добродетель.
— Добродетель? — возмущенно спросила Медея-Эммелия. — Да она вся из добродетелей соткана, милое дитя! А ты — черствый болван, Григорий, — она назвала его полным именем, что случалось редко. — Твой отец никогда так не поступал со мной. Что тебе стоило купить ей хотя бы колечко? Не разорился бы.
— Зачем ей колечко? — изумленно спросил Григорий-Рира. — У нее их полно.
— О, святые мученики! Вразумите моего сына! Объясните ему, что женщине важно не колечко, а любовь мужа! — воскликнула Эммелия. — Впрочем, о чем говорить, когда через неделю после свадьбы бедная девочка с рыданиями прибежала ко мне, в ужасе, что ты с ней собираешься разводиться…
— Она неправильно меня поняла! — воскликнул ритор.
— Только такой… такой, как ты, догадался бы написать после свадьбы речь под названием «Похвала девству»! Вомолох! Как ты можешь так издеваться над чувствами Келено!
— Ну, я же люблю ее, мама. Она и так это знает, — развел недоуменно руками Григорий-Рира.
— Действительно… Нет, ты — как деревянный, клянусь, Григорий. Это невыносимо. Теперь объясни мне, зачем ты потратил столько денег на Оригена? У Василия есть Ориген, я знаю точно. У нас такое тяжелое положение, Макрина выбивается из сил, чтобы собрать кесарский налог и не потерять наших имений, а ты… ты тратишь деньги направо и налево!
— Мама, выслушай меня, — потер лоб юноша. — Василий не дает мне читать Оригена, он — деспот и тиран, каких мало. Я чувствую себя, как Гармодий и Аристогитон вместе взятые, когда его вижу. Он не дает мне никаких своих книг. Более того, он запретил Григорию, брату Кесария, давать мне читать книги.
Эммелия снова села на мраморную скамью. Тень виноградных листьев, увивавших беседку, легла на ее лицо, и оно стало строгим и печальным. Она покачала головой — было непонятно, знак ли это согласия или осуждения.
— Василию отчего-то можно все! — проговорил Рира, ломая в тонких пальцах прутик. — Он и в Афинах учился, и Оригена изучал… вон сколько выписок сделал — целая книга получилась, я ему, дурачок, помогал переписывать, когда еще чтецом был. Теперь-то дудки!
— Григорий… — начала было Эммелия.
— Нет, мама, объясни мне, — перебил ее сын, — объясни мне это! Я, наверное, чего-то не понимаю! Почему наш Василий живет, как сам выбирает? Как он хочет? А все остальные должны слушать приказ по легиону и строиться? Иначе — децимация?[135] А? Здесь не армия ему! Шел бы в армию служить, быстро бы до высоких чинов докомандовался…
— Ты не прав, Григорий, — тяжело вздохнув, произнесла Эммелия. — Василий вовсе не живет в свое удовольствие. Ты знаешь, что́ он ест? Вареные зерна и травы! А у него слабое здоровье! Ты знаешь, что он проводит ночи в работе или молитве? Ты знаешь…
— Да уж знаю! — молодой человек уже мерил беседку быстрыми нервными шагами. — Знаю, что мой старший братец — великий воздержник и аскет! Великий Василий, воистину! Но это-то ему и нравится! Нравится не есть и не спать и воссоединять церковь! А на деле это означает вести бесконечную переписку с хитрющими или туповатыми епископами всех провинций. Ничего у него не выйдет! Я это сразу понял! Да, мама! Василий пресытился науками в Афинах — ему они больше не нужны, правильно! А я вот не смог поехать в Афины, да! Мне не повезло так, как моему великому братцу! Так что ж, я должен в нашей каппадокийской глуши до того досидеться, что азбуку забыть? Свечки зажигать одни? Или к этим арианским епископам для переговоров ездить? И в рот Василию смотреть?! Так?
135
Децимация — в римской военной дисциплине — казнь каждого десятого воина в легионе (например, в случае позорного отступления). Децимацию над одним человеком провести нельзя — здесь Рира использует риторическое преувеличение.